1356
Шрифт:
— Так этот попрошайка отправился в городской совет, — сказал первый всадник.
— А вместо этого наткнулся на нас, — весело добавил второй. — Теперь он не получит награду.
— Мы помогли ему отправиться в лучший мир, — продолжил рассказ первый всадник, — и, возможно, мы можем и твою память освежить.
— В этом мне всегда нужна помощь, потому я и молюсь, — отозвался Кин.
— Собаки взяли след, — сказал всадник.
— Умные собачки, — отметил Кин, похлопывая по двум серым головам.
— Они привели
— А, они учуяли меня! Неудивительно, что они бежали так резво.
— И у реки следы двух человек, — добавил другой мужчина.
— Я думаю, есть вопросы, на которые тебе нужно ответить, — первый всадник улыбнулся.
— Например, почему он хочет стать вороной в темной сутане, — сказал хозяин собак. — Может, ты не любишь женщин? — двое других засмеялись. Теперь Томас видел их гораздо лучше.
Очень богатые юноши, с дорогими седлами и упряжью, в сапогах, начищенных до блеска. Возможно, сыновья торговцев? Томас подумал, что это дети богачей, которые благодаря положению родителей могут безнаказанно нарушать комендантский час, молодые щеголи, рыскающие по городу, нарываясь на неприятности и уверенные, что избегут последствий.
Люди, которые, очевидно, убили попрошайку, чтобы не делить с ним награду.
— Почему кто-то хочет стать священником? — презрительно спросил всадник.
— Может, потому, что он не мужчина, а? Мы должны это выяснить. Снимай одежду.
Его товарищи, готовые присоединиться к забаве, подъехали ближе, пройдя под веткой, на которой сидел Томас. И он спрыгнул.
Он свалился на последнего всадника, правой рукой обхватил его шею, а левой завладел копьем. Всадник упал. Лошадь встала на дыбы и заржала.
Томас хлопнулся наземь, а всадник упал на него. Левая нога седока запуталась в стремени, и лошадь унеслась прочь, волоча его за собой, а Томас уже вставал, теперь держа копье обеими руками.
Другой копьеносец развернул лошадь, Томас со всей силой нанес удар, плашмя стукнув наконечником всадника по голове.
Всадник покачнулся в седле, а Томас уже бежал к третьему, пытавшемуся вытащить меч, но Кин держал его за предплечье, пока лошадь яростно гарцевала по кругу. Собаки бросались на Кина и лошадь, посчитав это игрой.
Томас взмахнул копьем, и широкое лезвие вонзилось всаднику между ребер. Он завопил от боли, и Кин стащил его из седла и приложил головой об свое колено, так что всадник упал, оглушенный.
Первый всадник кое-как выпутался из стремени и пытался встать, но еще плохо соображал из-за удара. Томас пнул его в горло, и тот снова упал.
Другой всадник в полубессознательным состоянии был еще в седле, но просто уставился в пустоту, открывая и закрывая рот.
— Поймай лошадей, — приказал Томас Кину, потом выбежал из леса, пересек канаву и ножом перерезал бечевку, которой были стянуты вязанки каштановых жердей.
— Свяжем ублюдков, —
Он стащил третьего всадника из седла и оглушил его еще больше ударом кулака, от которого у того потекла кровь из уха.
— Это бархат? — спросил Кин, указывая пальцем на куртку одного из молодых людей. — Я всегда представлял себя в бархате.
Томас стянул со всех трех сапоги и нашел пару, которая ему подошла. На одной из лошадей находилась седельная сумка с флягой вина, хлебом и куском сыра, и он разделил все это с Кином.
— Ты умеешь ездить верхом?
— Иисусе, я же из Ирландии! Я родился в седле.
— Свяжи их. Но сначала раздень догола, — Томас помог Кину скрутить всех троих, потом снял свою мокрую одежду и подобрал подходящие чулки, рубаху и прекрасную кожаную куртку, которая была слишком тесной для его мускулов лучника, но сухой. Он подвязал перевязь для меча на поясе.
— Так вы убили попрошайку? — спросил он одного из трех молодых людей. Тот ничего не ответил, и Томас пнул его по лицу. — Тебе повезло, что я не отрезал тебе яйца, — сказал он, — но в следующий раз, если ты не ответишь на вопрос, я точно одно отрежу. Вы убили попрошайку?
— Он умирал, — мрачно отозвался юноша.
— Так это был акт христианского милосердия, — промолвил Томас. Он нагнулся и приставил нож между ног юноши. Он заметил ужас на его угрюмом лице. — Кто ты?
— Меня зовут Питу, мой отец — член городского совета, он заплатит за меня! — в отчаянии бормотал он.
— Питу — большая шишка в городе, — заметил Кин, — виноторговец, живущий как лорд. Ест с золота, как говорят.
— Я его единственный сын, — взмолился Питу, — он заплатит за меня!
— О да, заплатит, — сказал Томас и разрезал бечеву на запястьях и лодыжках Питу. — Оденься, — приказал он, подтолкнув собственную одежду в сторону испуганного юноши.
Еще совсем мальчишка, возможно, лет семнадцати, Питу оделся, и Томас снова связал ему запястья.
— Поедешь с нами, — сказал Томас, — и если хочешь снова увидеть Монпелье, молись, чтобы мой слуга и двое латников оказались живы.
— Они живы! — с готовностью заявил Питу.
Томас посмотрел на двух других.
— Скажите отцу Питу, что его сына вернут, когда мои люди доберутся до Кастийона д'Арбизон. И если при них не окажется оружия, кольчуги, лошадей и одежды, то его сына пришлют домой без глаз.
Услышав эти слова, Питу уставился на Томаса, потом внезапно наклонился вперед, и его вырвало. Томас улыбнулся.
— Он также должен послать правую мужскую перчатку, наполненную генуанами, и на самом деле наполненную. Вы поняли?
Один из молодых людей кивнул, и Томас удлинил стремена самого большого коня, серого жеребца, и вскочил в седло. У него были меч, копье, лошадь и надежда.