1356
Шрифт:
Один из кардиналов, чья красная ряса плотно обтягивала живот обжоры, быстро отвлекся от рассматривания потолка и бросил такой взгляд, как будто собирался возразить.
Потом он закрыл рот, но продолжал глазеть на Томаса.
— А скажи мне, сын мой, — Иннокентий не заметил реакцию кардинала, — поклялся ли ты в верности англичанам?
— Нет, ваше святейшество.
— А многие норманны это сделали! Но я не должен тебе этого говорить. Я оплакиваю Францию! Слишком многие умерли, и настало время для мира под христианским
Благословляю тебя, Гийом, — он протянул руку, и Томас встал, подошел к нему, снова встал на колени и поцеловал кольцо рыбака, которое Папа носил поверх вышитой перчатки. — Благословляю тебя, — сказал Иннокентий, возлагая руку на обнаженную голову Томаса, — и молюсь за тебя.
— А я буду молиться за вас, ваше святейшество, — сказал Томас, задумавшись о том, не был ли он первым в мире отлученным от церкви человеком, получившим благословение от Папы. — Я буду молиться за ваше долголетие, — он прибавил вежливую фразу.
Рука на его голове задрожала.
— Я старый человек, сын мой, — сказал Папа, и мой врач говорит, что я проживу еще долго. Но врачи лгут, не правда ли?
Он хихикнул.
— Отец Марчан говорит, что его каладрий может сказать, ждет ли меня долгая жизнь, но я скорее поверю своим лживым врачам.
У Томаса перехватило дыхание и внезапно он почувствовал биение своего сердца. Казалось, комната наполнилась холодом, потом дрожь папской руки вернула Томасу дыхание.
— Каладрий, ваше святейшество? — спросил он.
— Птица, которая предсказывает будущее, — ответил Папа, убирая руку с головы Томаса. — Настанет век чудес, когда птицы станут пророками! Разве не так, отец Маршан?
Высокий священник поклонился Папе.
— Ваше святейшество и так творит чудеса.
— О нет! Чудо заключено здесь! В этих фресках! Они превосходны. Поздравляю тебя, сын мой, — обратился Папа к Джакомо.
Томас украдкой бросил взгляд на отца Маршана и увидел худощавого человека со смуглым лицом и глазами, которые, казалось, сверкают, зелеными глазами, наполненными силой и устрашающими, которые внезапно остановились на Томасе, он опустил взгляд, уставившись на туфли Папы с вышитыми на них ключами Святого Петра.
Папа благословил Джакомо, а потом, удовлетворенный тем, как продвигается работа над фресками, похромал к выходу. Свита последовала за ним, вся, кроме жирного кардинала и зеленоглазого священника, которые остались.
Томас был уже готов встать, но кардинал положил тяжелую руку ему на голову и заставил снова опуститься.
— Назови свое имя еще раз, — потребовал он.
— Гийом д'Эвек, ваше преосвященство.
— А я кардинал Бессьер, — сказал человек в красной сутане, держа руку на голове Томаса. — Кардинал Бессьер, архиепископ Ливорно, папский легат при короле Франции Иоанне, которого Господь благословил превыше всех земных монархов, — он помедлил, со всей очевидностью желая, чтобы Томас повторил его последние слова.
— Благослови
— Я слышал, что Гийом д'Эвек умер, — произнес кардинал угрожающим тоном.
— Это был мой кузен, ваше преосвященство.
— Как он умер?
— Чума, — расплывчато произнес Томас. Сир Гийом д'Эвек был его врагом, потом стал другом и умер от чумы, но до этого сражался вместе с Томасом.
— Он дрался за англичан, — сказал кардинал.
— Я тоже об этом слышал, ваше преосвященство, и это позор нашей семьи. Но я почти не знал своего кузена.
Кардинал убрал руку, и Томас встал. Священник с зелеными глазами рассматривал поблекшую роспись на дальней стене.
— Это ты нарисовал? — поинтересовался он у Джакомо.
— Нет, отец, — ответил тот, — это очень старая роспись, и очень плохая, возможно, ее здесь намалевал какой-то француз или бургундец? Его святейшество желает, чтобы я ее заменил.
— Уверен, ты так и сделаешь.
Тон священника привлек внимание кардинала, который теперь тоже уставился на старую роспись. Он посмотрел на Томаса, нахмурившись, как будто сомневаясь в его словах, но созерцание росписи его отвлекло.
Поблекшая картина изображала Святого Петра, легко узнаваемого, потому что в одной руке он держал два золотых ключа, а другой протягивал меч в сторону коленопреклоненного монаха.
Оба находились на заснеженном поле, хотя кусок поверхности вокруг коленопреклоненного человека был расчищен от снега. Монах тянулся к мечу, а за ним наблюдал еще один, нерешительно выглядывая из-за приоткрытого ставня небольшого покрытого снегом дома.
Кардинал изучал картину довольно долго и поначалу выглядел удивленным, но потом содрогнулся от гнева.
— Кто этот монах? — спросил он у Джакомо.
— Я не знаю, ваше преосвященство, — ответил итальянец.
Кардинал вопросительно взглянул на зеленоглазого священника, который в ответ лишь пожал плечами. Кардинал разъярился.
— Почему ты до сих пор это не закрасил?
— Потому что его святейшество приказал сначала расписать потолок, а потом стены, ваше преосвященство.
— Тогда закрась это сейчас! — прорычал кардинал. — Закрась это до того, как закончишь с потолком, — он бросил взгляд на Томаса. — Почему ты здесь? — потребовал он ответа.
— Чтобы получить благословение Папы, ваше преосвященство.
Кардинал Бессьер нахмурился. Ему внушало подозрение то имя, которым назвался Томас, но существование старой росписи, казалось, беспокоило его даже больше.
— Просто закрась это! — снова приказал он Джакомо, а потом опять посмотрел на Томаса. — Где ты остановился? — спросил он.
— У церкви Сен-Бенезе, ваше преосвященство, — солгал Томас. На самом деле он оставил Женевьеву, Хью и несколько своих людей в таверне около большого моста, очень далеко от церкви Сен-Бенезе.