11 дней и ночей

Борджиа К.

Рядом притормозила «тойота», из открытого окошка которой доносилась заводная испанская дребедень. Поймав устремленный на ее ноги взгляд из-под темных очков, Стефания весело прошлась в ритме ламбады, чем вызвала бурю восторга как у водителя, так и у прохожих вокруг, но только отмахнулась, вильнула крепким задком и свернула в последний переулок.

7-я Авеню с застывшим в ожидании гостьи небоскребом была уже в каких-нибудь ста шагах.

По мере приближения к цели, Стефания все отчетливее чувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Внимание прохожих было не в счет. Может, это ей только так казалось, но

Стефания готова была поспорить с кем угодно, что фотограф уже высматривает ее из окна «студии». В телевик ли фотоаппарата или в полевой бинокль – она ощущала этот взгляд. Но ведь он никогда ее не видел! Хотя… Дот довольно подробно описала ее по телефону.

Во взглядах фотографов, привыкших работать с женской натурой, есть что-то магнетическое. Наташа, прошедшая в свое время неплохую школу в России, считала, что человек с фотоаппаратом – все равно что врач. Стефания никогда так не думала. Всякий мужчина старается выбирать профессию или хобби по душе, чтобы оно в той или иной мере отвечало его жизненным запросам. Скульпторы или художники, если только они не прячутся цинично за натюрморты, церкви и прочие «предметы», ищут живую натуру. Творческий акт для них – Стефания была в этом уверена – понятие гораздо более широкое, чем создание конечного результата. Многим бывает важнее процесс, будь то лепка, живопись или фотографирование. Фотографы в душе распутны – это заключение она давно уже взяла на вооружение. И чем чаще подтверждал его опыт, тем охотнее она шла на общение с этими странными людьми. Наверное, потому, что сама была странной и распутной. В душе.

Вот и дом, вот и вход, вот и лифт. Небоскреб был старый и не такой уж по нынешним временам высокий. Лифт лязгал металлическими решетками, дверцы открывались и закрывались вручную, пол проседал, а когда кабина шла вверх, было слышно, как трутся и поскрипывают тросы. Стефанию эта допотопность многих нью-йоркских построек не переставала забавлять. Однако теперь цель была так близка, что пришло время сосредоточиться.

Кабина стала.

Стефания распахнула дверцы и увидела через решетку, что с тех пор, как она его помнила, помещение претерпело разительные изменения.

Исчезла вся мебель. Огромные окна зияли, лишенные занавесок. Зато повсюду теперь сидели, стояли и лежали невозмутимые манекены, куклы в человеческий рост, лысые, пластмассовые, с режущими глаз следами стыков в самых неподходящих местах и все до одного – мужские. Одни стояли, прислоненные крепкими затылками к колоннам и стенам, другие застыли на подобиях кресел в позах астронавтов, вышедших в открытый космос, третьи валялись прямо на полу, как будто их случайно уронили и забыли поднять.

Невдалеке от лифта, посреди обширного пространства, условно ограниченного тремя колоннами, стоял голубой, с низкой спинкой диван в белый цветочек.

Стефания робко вышла из лифта и была приятно обрадована тем, что пол под изящными туфельками чисто подметен и свежевымыт. Запустение и хаос были ложными.

Она огляделась.

Никто ее не встречал, никто не протягивал к ней влажных рук и не говорил, как она замечательно выглядит. Ей давали время на то, чтобы как следует осмотреться.

За неимением ничего лучшего, Стефания приблизилась к дивану. Не успела она, однако, сесть на него, как из висевших тут же динамиков раздался

приятный мужской голос.

– Доброе утро, Стефания. Спасибо за точность. Все уже готово, и мы можем приступать.

– Вы не хотите поздороваться со мной по-человечески? – задиристо спросила пустоту девушка.

– Пока это не входит в мои планы. Вы же знаете вашу задачу.

– Разумеется, как знаю и то, что в вашем распоряжении полчаса. Время уже пошло, не так ли?

– Вы правы, Стефания. Раздевайтесь.

Она уже заметила, где мог находиться обладатель невидимого голоса: у одной их самых дальних колонн была расположена широкая бархатная ширма. За ней-то он наверняка и прятался.

Сбоку от ширмы что-то сверкнуло. Это мог быть только объектив нацеленного на нее аппарата.

Подумав о том, хватит ли для фотографа света – конечно, хватит, окна здесь вон какие громадные, – Стефания расстегнула на боку «молнию» юбки и наклонилась вперед, отчего юбка аккуратно спустилась до стройных щиколоток.

Оставшись в белой кофточке и узких шелковых трусиках, рассекавших белоснежным конусом женственно выпуклую чашу живота и полные, но упругие бедра, Стефания потянулась. Она любила раздеваться перед мужчинами и сознавать силу своего крепко сбитого и одновременно нежного тела. Особенно, если видела этого мужчину впервые в жизни. Сейчас она не видела его вообще.

Всякий раз, когда она делала это, ей становилось стыдно. И радостно. Радостно оттого, что удалось подавить стеснение и снова одержать над собой маленькую победу. Чувство же стыда, причем не кокетливого, а всамделишнего, до румянца на щеках, возникало потому, что Стефания с детства имела привычку наблюдать за собой со стороны и анализировать свои поступки как посторонний созерцатель. Ее стыдила сама ситуация: женщина, обнажающая свое тело для удовольствия, как правило, постороннего мужчины. Когда мужчина становился не посторонним, ощущения притуплялись, если только он не обладал изощренной фантазией, что встречается, как это ни странно, довольно редко. Быть может, именно поэтому Стефания до сих пор не смогла остановиться на ком-нибудь одном…

Проверив, хорошо ли держатся клипсы, Стефания стянула через голову кофточку. Груди ее на мгновение приподнялись вместе с узкой материей, но сразу же смекнули, где попросторнее, и выскользнули на свободу.

У Стефании была пышная грива каштановых, местами причудливо выбеленных волос, которые мягко спадали ей ниже плеч и казались живыми – с такой лаской они никли к ее голой коже.

Повернувшись к ширме спиной, она слегка наклонилась над диваном и спустила с бедер трусики. Она обожала это ощущение, когда волосы внизу живота охватывал свежий воздух и все тело пело: обнажена, обнажена!

Теперь на ней остались только клипсы, часики – нужно же следить за временем – и туфли на высоком каблуке.

Когда голос из динамиков зазвучал вновь, Стефания почему-то подумала, что пауза получилась непроизвольная. Фотограф наверняка собирался покомандовать ею, сказать, с чего начать, каким боком повернуться, но вышло по-другому: она просто-напросто опередила его своей дерзостью и – ох уж эта самокритичность! – красотой. Только сейчас он снова обрел дар речи.

– Все замечательно, Стефания. Теперь мне нужно, чтобы ты поиграла с манекенами.