10 лет и 3/4
Шрифт:
Мадам Гарсиа в ответ стала размахивать руками и осыпать папу ругательствами, которые придумывала по ходу дела. Заодно досталось и папиной жене, и предкам, и потомкам. И тогда папа положил сумку, поплевал на руки и объявил, что чаша его терпения переполнилась – вспомним хотя бы Мариэль Гуашель, поэтому дискуссию он завершит по старинке, путем рукоприкладства, Бог свидетель, мадам Гарсиа трудно причислить к женскому роду, ибо он никогда не позволил бы себе поднять руку на женщину, на что консьержка отвечала: «Ну давай, свинья, поглядим, есть ли у вас, итальяшек, хрен в штанах». Она почему-то думала, что все итальянцы евнухи…
Мсье
Стражи порядка запихнули-таки мсье Баччи в машину и, увидев, какая неразбериха творится на улице, засунули туда же всех дерущихся. Машина буквально просела под тяжестью пассажиров, и звуки оттуда доносились похуже, чем из скотовоза.
Вернувшись из полицейского участка, папа узнал, что Жожо сел на свой трехскоростной велосипед и куда-то укатил. И где он сейчас, неизвестно. Его должны были отправить в специальное заведение для детей с психологическими проблемами, но как теперь это сделать, непонятно.
Я промолчал. Папа прикладывал кусок говядины к подбитому глазу, мама пыталась заставить его померить температуру, а я не стал спрашивать разрешения, просто сказал им «Чао!» и укатил с Азизом и Ноэлем на городскую свалку.
Жожо сидел в сторожевой будке и дрожал. Мы часто приходили играть на свалку: стреляли из рогатки болтами по помоечными крысам, усеянным клещами, разбирали сломанные будильники, чтобы строить из деталей моторы для самолетов, читали письма, чьи адресаты не подозревали, что кто-то, извлечет из груды мусора их выброшенные секреты. Многие писали про несчастную любовь, концовки часто не хватало, так что можно было надеяться, что теперь у этих людей все хорошо…
Сторож, волосатый крикливый дядька, который вечно валялся у печки в одном белье, а то и вовсе шлялся по кабакам, орал, что мы одна большая куча мусора и закончим на гильотине, а он потом придет плевать на наши могилы. Все это были пустые угрозы: на деле он сидел в своем гнилом кресле, пил алкогольные напитки и рыгал.
Мы заходили к нему в будку, когда его не было, листали порнографические журналы и делали вид, что прекрасно в этом предмете разбираемся, а потом писали на всю эту макулатуру и смеялись до колик.
Но сегодня нам было не до смеха.
– Не пойду я туда, – твердил Жожо, – не хочу в дурдом.
– Никто тебя не посылает в дурдом, – объяснил ему Азиз, – это вроде санатория, ты там отдохнешь, поправишься и вернешься к нам.
– Помнишь, когда у меня была операция на мозге, – добавил я, – я там прекрасно провел время с хорошенькими медсестрами…
– Не было у тебя никакой операции на мозге, тебе там яйца вправляли, – ответил Жожо, и я вдруг почувствовал, что его судьба стала меня меньше беспокоить. – И что я стану делать без своих предков? Я никого не просил вмешиваться. Других предков у меня все равно нет, и что мне делать, если теперь их засадят? Это из-за меня они пойдут под суд. Потому что я не так отвечал тому доктору. Не сумел соврать. Я все всегда делаю не так… Не пойду к психам! Хочу, чтобы
Потом мы по упавшему дереву (с закрытыми глазами!) перешли речку, которая вовсю бурлила из-за схода снегов, и договорились построить летом шалаш, прямо у железной дороги.
Мы возвращались в Южин, толкая перед собой велосипеды. Вершины гор четко вырисовывались на ясном голубом небе. Была весна, но на Мон Шарвен еще оставались ледники. Воздух был такой чистый, что можно было все разглядеть на самом верху. Я своими глазами видел, как горная лань скачет по склонам Голе-де-ля-Труи…
Настали летние каникулы, и я остался совсем один.
Ноэль и Азиз отправились к себе на родину, а Мириам помогала родителям на ферме, косила траву.
Братец Жерар путешествовал автостопом по Греции со своим другом Деде, а сестренка Нана витала в облаках. Облака эти были сплошь розовые, маленькие и компактные, и плыли они по салону лимонного «багги». Мсье Бюффлие и Нана не сводили друг с друга влюбленных глаз, и вид у них был дебильный. Чтобы хоть как-то развеяться, я читал книги про альпинистов и мечтал о тех днях, когда сам смогу лазать по склонам, ни у кого не спрашивая разрешения.
Родители Жожо вернулись в Южин, но без Жожо, и мадам Баччи по-прежнему ездила отовариваться в Альбервиль, совершенно анонимно. Игроки в шары не желали больше знаться с мсье Баччи, и он целыми днями просиживал у телевизора. В любом случае на костылях по такой жаре особо не погуляешь…
По ущельям Арли прокатилась «Тур де Франс». Мне перепали две кепки «Рикар» и наклейки от жвачки «Голливуд». Еще я ходил в бассейн и подцепил там бородавки.
Жожо пока жил в секретном месте. Его должны были поместить в приемную семью (странное слово, так говорят про скучные книги: поместили книгу в библиотеку, на самую верхнюю полку, и никто ее не читает) . Почему-то считалось, что ребенок может полюбить свою новую семью, совсем как старую, но я не понимал, как такое возможно…
Сквозь летнюю жару проклевывался сентябрь. Каникулы выдались скучные. Я начал бегать трусцой и даже собрал гербарий.
В коллеже [33] я снова оказался в одиночестве, потому что все мои друзья выбрали немецкий, язык для самых умных, а я ведь тоже один из самых умных, но выбрал, понятно, итальянский.
В новой школе мы были самые мелкие, и верзилы-девятиклассники с удовольствием нас пихали, пока мы метались по коридорам в поисках нужного кабинета, а к списку предметов, которые мне не даются, добавились физика и химия. Мы с опаской входили в ворота школы. Старшие курили, сплевывали на землю, сидя на своих мопедах, и хватали девочек за шею, делая вид, что им самим это противно. Под их насмешливыми взглядами мы невольно втягивали головы в плечи: бремя смущения давило тяжелее рюкзаков…
33
Французская школьная система трехступенчатая: начальная школа – с первого класса по пятый, коллеж – с шестою по девятый и лицей – с десятого по двенадцатый. В коллеж дети идут в 10– 11 лет.