10 лет и 3/4
Шрифт:
Долгое время мама таскала меня по специалистам, для обретения аппетита. Мы даже побывали у целительницы, которая некогда звалась Морисом, а впоследствии поменяла пол и назвалась Мэрилин, но усов Мориса так и не утратила. Целительница пообещала меня отшлепать, если колдовские чары не подействуют, но аппетит мой от этого так и не проснулся…
Чудо свершилось после обычного медосмотра.
Докторша послушала мои легкие трубкой 33-го размера и внимательно посмотрела на меня своими ласковыми голубыми глазами: о таком взгляде мужчина может только мечтать.
– Ты
– Да, мадам, – очень серьезно ответил я.
Мне совсем не хотелось, чтобы голубоглазая докторша путала меня с кузнечиком, а тем более с девочкой, поэтому за ужином я съел три порции мясного пюре и закусил бананом. Родственники смотрели на меня так, будто я только что прибыл с Планеты обезьян. Живот мой до того надулся, что ночью я глаз не сомкнул, но утром проснулся с отличным аппетитом. Я ел, чтобы спасти свое будущее, чтобы не превратиться в жалкую тень, как мсье Крампон…
Мсье Крампон жил в соседней квартире и был пьяным животным.
Все в Южине так и говорили: «это пьяное животное», хотя, по-моему, он был скорее несчастным животным, особенно после того, как у него случился рак языка и его хорошенько облучили, но главное, он был чрезвычайно волосатым животным, потому что ему в рот пересадили кожу с задницы и волосы торчали у него отовсюду.
Волосы кололись, и я их ему обстригал, а он мне давал посмотреть японские мультики – у него был цветной телевизор.
Говорил мсье Крампон так, что ничего нельзя было разобрать, он еще до болезни сильно заикался (разве что ругался понятно, и любимым его ругательством было «чертова жопа»).
В его жилище пахло цикорием, старыми сигаретами и немножко туалетом. Он был весь усыпан перхотью, словно многолетним снежным покровом, что довольно необычно для бывшего парикмахера, пусть и не слишком увлеченного своей профессией. Впрочем, он говорил, что если бы начал жить сначала, то вместо парикмахерской открыл бы салон для собак, потому что четвероногие куда добрее и благодарнее двуногих.
Еще он говорил, что если завести псину, то жена уже не нужна, но псины у него не было, и одиночество страшно его тяготило, он даже плакал и горестно сплевывал в коробку из-под «Несквика», специально приспособленную под это дело.
Он утверждал, что в молодости подрабатывал статистом и снялся во многих французских фильмах. Когда мы вместе смотрели кино по телеку, он вдруг вскрикивал:
– В-вот, с-с-мотри, Ф-ф-фредо. В-в-идишь, в-воттот м-мужик, д-да с-смотри же, чертова жопа! В-видел? Т-ты в-видел?
– Вон тот в шляпе, который писает рядом с Бельмондо? – спрашивал я.
– Т-точно, – отвечал он. – Эт-тот п-парень – это он с-самый, К-крампон, говорю я тебе. С-сильно, д-да? Т-такое в-воспоминание…
Я знал, что на самом деле он родился в Пьер-Мартене, по соседству с Южином, где и работал парикмахером,
– Т-твоя м-мама п-просто с-святая, – повторял он.
И на глазах у него выступали слезы, потому что ему-то мать досталась совершенно свинская, она сношалась со всеми подряд не только в родном Пьер-Мартене, но и подальше, а отец, видя, что семейная жизнь не заладилась, упивался вусмерть.
Мсье Крампон рассказывал мне, что совсем еще сопляком наблюдал, как отец гоняется за матерью со складным ножиком и грозит разделать ее, как коровью тушу. Соседи вызвали полицию, а маленький мсье Крампон, дрожа от страха, затаился в уголке в обнимку с младшей сестренкой. С тех пор он запустил учебу, начал заикаться, и этот недостаток не позволил ему преуспеть, потому что хороший парикмахер должен часами болтать ни о чем. Сестра училась лучше, неплохо сдала выпускной экзамен и сразу бросилась под поезд. Он бережно хранил ее фотографию в рамке и разговаривал с ней, как с живым существом.
Он не любил японские мультики, потому что ни в одном из персонажей не узнавал себя, но мое общество было ему приятно, и, когда мама дала мне денег на именинный подарок, я купил ему красных рыбок.
Как он был счастлив! Он назвал их Жан Габен и Фернандель и в первый же вечер насыпал им столько корма, что аквариум переполнился и рыбки под тяжестью собственного ужина пошли ко дну.
На следующий день я застал его у аквариума с шариковой ручкой. Он подталкивал рыбок и шептал: «М-малыши, п-плывите».
– М-мне к-кажется, им з-здесь п-понравилось, – гордо сказал он.
Пришлось мне объяснить ему, что рыбки подохли. Он так опечалился, что я бегом помчался в магазин покупать ему новых. Выбрасывать Жана Габена и Фернанделя он напрочь отказался – привязал им на хвостики бирочки с именами, чтобы не забыть, и с нежностью положил в коробочку из-под галет «Сен-Мишель «, словно на морское кладбище. Очень скоро на дне коробочки остались только хрупкие рыбьи хрящики.
Это было ужасно, хуже не бывает. В мой день рождения, утром, сестренка Нана подарила мне курточку с нашивками, эполетками и орнаментом в виде синей птички на переднем кармане. Братец Жерар сказал, что в новой куртке я похож на этого пидора Траволту в савойском исполнении.
Братец не часто делает мне комплименты, поэтому я сразу понял, что куртка мне и в самом деле идет.
– Фредо, малыш, – сказала сестренка Нана, – я тебя приглашаю в ресторан. Мы пойдем вдвоем, как влюбленная парочка…
Мужчинам не каждый день выпадает обедать с такой красоткой, как моя старшая сестренка, и я сразу заулыбался во весь рот и почувствовал себя так, будто стою на каннской лестнице (хотя на самом деле все, конечно, происходило у нас в Южине, на проспекте Освобождения).