10:34

Горос

– Что ж в этом плохого? – удивился я. – Хорошо, если хотя бы в конце жизни человек становится на путь праведника.

– Праведника ли? – усмехнулась она. – Или труса, признавшего чужое мнение под угрозой жестокой расплаты? Скажи: если маньяк перестает убивать только потому, что над ним нависла смертная казнь, разве ты можешь сказать, что он перевоспитался и стал праведником? Но я всех этих людей не виню: все мы боимся умереть, это естественная реакция – инстинкт самосохранения. Под угрозой смерти согласишься с чем угодно. Вы же грозите не просто смертью – а кошмарной вечностью! Чего тут удивляться, что у вас так много последователей, особенно стариков. Вот только меня удивляет другое. В мире существует множество религий, и практически

в каждой есть свое послесмертие. Так почему бы одновременно не поверить в какого-нибудь Зевса? Вдруг древние греки были правы и после смерти нас ждет царство Аида? Или можно приносить жертвы Одину, на всякий случай: вдруг окажешься в Вальхалле? Я так и вовсе могу выдумать, что после смерти человек отправляется на чудесную планету Мимитрям, где злые мимитрямбики издеваются над всеми, кто не верил в них при жизни. Так почему бы и в это на всякий случай не поверить?

Отец Пейн угрюмо молчал. Пока Женя говорила, я наблюдал за выражением его лица. Магистр смотрел ох как недобро, а кулак его сжимал стаканчик с такой силой, что еще немного – и прольется кроваво-красное вино. Я понимал: он скоро сорвется. Меня удивляло, как это журналистка столько времени безнаказанно произносит такие еретические речи. Видимо, отца Пейна сдерживало лишь то, что эта барышня нам еще нужна.

– Вообще, меня поражает то, что в мире так много людей с религиозным мышлением, – продолжала Женя развивать эту тему, не замечая, что уже ступает по тонкому льду. Видимо, вошла во вкус. Мне даже показалось, что она специально все это говорит: словно дразнит магистра, хочет вывести его из себя. – К примеру, упомянутые древние греки верили, что на горе Олимп тусуются боги. А попробуй в этом сейчас кого-нибудь убедить! Тебе ответят, что люди давно вскарабкались и на Олимп, и на Эверест, и на прочие вершины – а никаких богов там не нашли. Но зато, когда речь заходит о христианских Небесах и живущем там Боге, многие (даже весьма образованные) люди, вдруг соглашаются: мол, да, это все правда. Хотя мы давно не то что поднялись выше облаков – слетали в космос! И почему-то никто не увидел там ни Бога, ни Рая. Да что говорить: даже какие-нибудь ученые профессора могут запросто говорить о Большом взрыве, палеонтологии, происхождении человека и одновременно верить в Ветхий завет, где рассказывается о том, что Землю создали за семь дней, а люди произошли от одного-единственного чувака Адама. По мне – так человек, который верит в любого бога, мало чем отличается от того, кто считает реальным существование каких-нибудь рептилоидов. И те и другие утверждают вещи, которые никак не могут доказать…

– Хватит! – рявкнул отец Пейн, сверкнув глазами.

Женя умолкла, но смотрела в ответ по-прежнему дерзко, без смущения.

– Вы спросили – я ответила! – пожала она плечами. – Впрочем, если вам все это нравится – это же ваше личное дело. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Точно так же и в свой я кого попало не пускаю. Я говорю лишь, что вы презираете людей за то, за что и вас самих могут презирать другие. Ваши убеждения – ваше личное дело. Нравится вам – поступайте так, верьте во что угодно. Но тогда не осуждайте других: следите за своими бревнами, а не за чужими соринками. Вообще, меня в этом плане удивляют многие христиане. Вы постоянно говорите о добре, любви и всепрощении – сами же при этом частенько совершенно нетерпимы к чужим мировоззрениям. Вся ваша история – сплошь Крестовые походы и борьба с ересью. Быть может, пора перейти от слов к делу и действительно нести людям мир и добро? Иначе что вас отличает от тех маньяков, за которыми мы сейчас гоняемся? Те наверняка тоже уверены, что, сжигая заживо людей, делают мир лучше.

Раздался хлопок: кулак отца Пейна сжался, пластиковый стаканчик лопнул – и кроваво-красное вино брызнуло во все стороны, потекло по его пальцам. Женя испуганно умолкла. Видимо, поняла, что, если продолжит в той же манере, в следующий раз брызнет вовсе

не вино, а кровь из ее разбитого лица. Она поспешно встала.

– Я отлучусь ненадолго. – И тихонько добавила: – Вы же не против, если кто-то отлучается?

И пошла, словно триумфатор, гордо вскинув голову.

Вот же нахалка: ведь явно последней фразой она намекнула на «отлучение от церкви»! Я уже тысячу раз пожалел, что позволил магистру встретиться с этой еретичкой, и был так рад, что она ушла, пускай даже ненадолго.

– Глупая еще, молодая, – сказал я, как бы оправдываясь, словно это моя вина в том, что ее голова забита всей этой ересью.

Магистр молчал, нахмурившись и о чем-то размышляя. В тот момент я не на шутку испугался: когда дело будет сделано и журналистка станет не нужна, не захочет ли он проучить еретичку? Вдруг вспомнился недавний рейд, как бью девчонку на языческом шабаше. Смогу ли я так же поступить с Женей?

Она вернулась. Я боялся, что журналистка вновь продолжит свои богохульные речи, но Женя, быть может, заметив мое напряжение (да и реакцию отца Пейна), вдруг примирительно улыбнулась:

– Извините, быть может, я тут наговорила много лишнего. Я вовсе не хотела как-то вас обидеть или оскорбить. Лишь высказала свои соображения. Да и то, заметьте, по вашей же просьбе! Если не хочешь услышать что-то плохое, лучше не спрашивай. А вы спросили.

Видя, что магистр все еще хмурится, она взяла бутылку и наполнила два стаканчика красным вином.

– Тут вы правы. Мы, молодежь, не такие уж и праведники, какими нас хотят видеть учителя.

Один стаканчик она протянула магистру:

– Давайте за примирение.

Отец Пейн поколебался, но все же взял вино.

– За мир! – Она выпила.

– За мир, – кивнул магистр. Но, когда пил, все не отрывал от журналистки недоброго взгляда.

– Ладно, пора мне, – проворчал отец Пейн, поднявшись, и бросил пустой стаканчик в урну. – Удачи вам в Красновке.

И пошел, не оглядываясь.

Я проводил магистра взглядом и сурово глянул на Женю. Та, изобразив саму невинность, пожала плечами: мол, а я-то что? Впрочем, тут я сам был виноват. Знал же, какая она, но позволил им говорить на такие темы. Впредь буду осторожнее!

– Ладно, что было – то было, – вздохнул я. – Пора заняться делом.

И тряхнув ключами от машины, улыбнулся:

– Зато есть и свой плюс: на этот раз не на поезде!

Правда, тут же несколько смутился, поймав себя на мысли: как школьник какой-то, который хвастается перед девчонкой папиной машиной. Будто я пытаюсь произвести на нее впечатление…

Мы сели в микроавтобус. Мой взгляд упал на крестик, болтающийся на зеркале, и вспомнились слова Жени: «Быть может, пора нести мир и добро? Иначе что вас отличает от тех маньяков, за которыми мы сейчас гоняемся?» Почти то же самое совсем недавно имел в виду Рафаэль. Прежде чем уйти.

– Что-то случилось? – спросила Женя. От нее не ускользнуло мое смятение.

– Так, ерунда.

– Нет, не ерунда. – И потребовала: – Давай, колись: что не так?

– Я сегодня бил человека, – хмуро ответил я.

– Ну, зная тебя, не удивлена, – усмехнулась она. – Ты не похож на пацифиста.

– Проблема не в том, что я бил. А в том, что это был мой лучший друг.

– Вот как? Зачем тогда бил?

– Потому что он был не прав!

– У меня такое чувство, что ты сам не очень-то веришь в это. Быть может, он был прав?

– Нет! – Я ударил кулаком по рулю. – Ладно, забудь!

Я повернул ключ в замке зажигания. Мы поехали. Молча. Позади остался вокзал, усеянные желтыми огнями окон черные коробки многоэтажек, наконец мелькнул знак с перечеркнутым красной полосой словом «Погорск». Женя не выдержала тишины:

– Этот друг – он тоже из вашей… церкви?

Едва не сказала «секты», подумал я.

– Мы пришли в Орден почти одновременно.

– Давно?

– Нам было по двенадцать. – Я глянул на нее: – Решила покопаться в моей личной жизни?