...И двадцать четыре жемчужины
Шрифт:
Засекин понял: врачи и Бурмин добры к нему потому, что он им нужен сейчас для дела, а потом?.. Ведь взятки были, часть своего заработка он отдавал Эньшину, этим он, может быть, поддерживал антигосударственную деятельность врага. Взятка карается законом... Карается! Значит, кончится все: работа, которую он всегда по-настоящему любил, Тоня, надежды на настоящую жизнь — вся предыдущая была лишь преддверием к ней, приходится теперь признаться. Мечтал он о другом — о значительности каждого прожитого дня, о большой любви, о дальних поездках. Собирался начать подбор книг
Хуже всего, что и Тоня считала его, должно быть, обыкновенным шалопаем, дураком, когда он откровенничал с ней, «раскрывал душу». Она как будто внимательно слушала, во многом была согласна с ним. Наверное, после потешалась над ним, над его дуростью, подарками, охапками цветов...
— Вот паразит! — простонал Засекин. И разом отяжелела голова, и сердце забилось часто.
— Кого это вы так клянете? — В комнату вошел Бурмин.
Женька кинул на него тоскливый взгляд.
— Кого же, кроме себя? Больше некого.
— Спать нужно. Что вас мучает?.. Выпейте-ка снотворное.
Засекин сел на кровати.
— Ничего хорошего не жду. Может, зря вы меня спасли. Вы бы могли заснуть в моем положении?
— Не ручаюсь, но все же старался бы. Завтра нам предстоит с вами во многом разобраться.
— Настроение у меня жуткое... Знаете, я вот думал тут... Я только в одном виноват — деньгами своими заработанными с Эньшиным делился. Самому лень было искать работу.
— Что ж, если другой вины нет, если ничего скрывать не будете, а поможете, ничего плохого для вас не будет. Хотя хвалить вас, по правде говоря, не за что. Скажите, насчет железного ящика под полом часовни вам не приснилось?
— Я не был тогда пьян. Небольшой ящик, вернее, сундучок, примерно полметра длиной. Поверху две полосы кованые. Неровный такой, ржавый. У меня руки в ржавчине были. Стоял слева, у края углубления.
Владимир Михайлович больше ни о чем в этот день Женьку не спрашивал.
ПОСРЕДНИК
После совещания с полковником Шульгиным и Бурминым Сухарев повторил визиты в художественный магазин. Эмма видела, что у него оказались знакомства с коллекционерами, он знал истинную стоимость некоторых вещей антиквариата, словом, оказался «просвещенным». Однажды Коля пригласил Эмму в Сокольники в ресторан и, «подвыпив», признался ей, что хотел бы заняться выгодным делом — коллекционированием, но затрудняется, с чего начать, и поэтому нуждается в совете.
Эмма прямо ничего не обещала, но дала понять, что, возможно, сумеет оказать ему помощь.
— Думаю, вам не стоит начинать с современной живописи, прибыль от нее будет через несколько лет. Бывает, конечно, кое-кто и современной живописью интересуется, но это не оптовые покупатели. Вот антиквариат и «доски» — товар ходовой.
— Я бы мог кое-что делать, у меня есть знакомые, которые мне помогут.
— Что знакомые, — возразила Эмма, — когда я вам говорю, а ко мне и поопытнее вас люди прислушиваются. С
— Я готов, но боюсь попасть впросак, да и дело с займа придется начинать.
— Ну ладно, так и быть, возьму над вами шефство.
— А не надоем? Ведь женщины такой народ — сегодня ты им хорош, а завтра настроение испортилось.
— Я же не в любовники вас беру, а в подопечные. Почему человеку не помочь?
— Да-а, это, конечно, не комплимент.
— Что мне вам говорить? Хотя я и не замужем, а постоянный друг есть. Зачем одной жить? Мужчина должен быть опорой во всех отношениях...
Сухарев взглянул на Эмму: да, одеваться, как она,— дело разорительное, на зарплату продавщицы так не оденешься, это ясно.
— Ну что ж, как говорится, дорогому камню дорогая оправа...
— Все вы так. Когда мы вам нужны, знаете, что поприятнее сказать. Конечно, когда в таком месте работаешь, и одеваться нужно стильно. Наш директор требует, чтобы мы производили впечатление.
— Ваш директор, видно, солидный человек. Выглядит внушительно.
— Работать с ним можно... Чувствуешь себя при деле, если не дура. А то были продавщицы, строили из себя черт знает кого... дурехи...
— К начальству подход надо иметь, самое главное. Вы с ним ладите? — спросил Сухарев.
Эмма отпила вино из бокала, отщипнула виноградину.
— Что ж не ладить? Я ему никогда не возражаю. Я его раскусила, вот он ко мне и со всем расположением. Даже дома у него бывала. Этот понимает, как надо жить... — Эмма осеклась и замолчала, поняв, что не следует говорить лишнее. Но ей хотелось придать себе вес в глазах симпатичного молодого мужчины.
— Я раньше в антикварном работала, но там у нас директорша была такой дракон, кошмар. Я от нее прямо с радостью сбежала. Это меня наш теперешний директор уговорил, знает, что разбираюсь в ценных вещах. У нас ведь надо знать всякий товар. Уметь с покупателем обходиться. Мне всегда серьезных клиентов поручают.
— Я сразу внимание на вас обратил, у вас и вид, и все такое...
— Если мы подружимся, вы меня еще не так оцените. Сама не пойму, чем вы мне понравились. Видно, вы хитрый, подход имеете. У меня ведь знакомых пропасть, и все люди непростые, солидные. Постоянная клиентура. И с иностранцами приходится общаться.
— Удивительно, как это вы меня заметили.
— Вы веселый и серьезный в то же время. Доверие вызываете.
— Очень приятно от такой женщины слышать слова одобрения. Прямо расту. Ах, Эммочка, обещаю вам быть хорошим и послушным.
После ресторана они гуляли в парке. Говорила больше Эмма, Сухарев предпочитал слушать. Он понял, что Эмма любит прихвастнуть, «набить себе цену», и не препятствовал ей в этом.
При дальнейших встречах Сухарев выяснил, что Эмма — любительница выпивок. Вначале она еще удерживалась при Сухареве — Дутько ее предупредил, чтобы с ним была «на уровне». Но однажды сорвалась, дала себе волю и напилась. Это было все в том же ресторане, в Сокольниках, — Сухарев считал, что в центральных ресторанах им не стоит бывать вместе.