...И двадцать четыре жемчужины
Шрифт:
— Не свисти, — оборвал его старик.
Засекин устал и уже пожалел, что потащился в такую даль.
— Скоро, что ли? — спросил он раздраженно.
— С километр осталось. Не кисни, я для бодрости пузырек захватил.
Наконец подошли к заброшенной сторожке. Но реки поблизости не видать.
Зашли в сторожку, достали еду, Лисовский вынул металлическую фляжку.
— Спиртяга, не сравнишь с местной водкой.
Засекин
— Будем вести разговор, — сказал Лисовский. — Знаешь, что ты со мной сделал? Зарезал. Не думай, что на этом разживешься. Завтра же тебя сгребут: украл музейные ценности.
— Ты что, спятил? Кто у тебя спер ценности?
— Не прикидывайся. Может, скажешь, что не лазил в подполье? Все равно увезти отсюда и продать тебе не удастся. Сбежать тоже не выйдет. Лучше скажи, куда все прибрал. Вернемся, я положу на место, ты с этого будешь иметь доход. Иначе завтра же тюрьма.
— Да ты что? Ничего я не знаю. Свои темные дела сам разбирай, меня не путай. Сбыл небось казенное имущество и теперь дураков ищешь. Я думал, ты человек, а ты сволочь, спекулянт!..
Засекин рванулся было к выходу. Но старик вцепился в него крепко.
— Хватит, не расходись. Я же видел все. Давай по-хорошему. Ты мне объясни...
Засекин сел. Старик налил ему в стакан.
— Чего кричишь? Я тебя жалею. Пропадешь из-за тех железок. Это же копии.
— Чего тебе нужно от меня?! — рассвирепел Евгений. — Ничего я не брал! Сроду не крал ничего!
— Хорошо. Ладно. Утихни.
Есть Засекин не мог. Он только отхлебывал спирт. А Лисовский подливал еще. Голова начала тяжелеть. Он отодвинул стакан, но ему стало совсем худо. Лисовский потряс его за плечо, толкнул. Засекин повалился на лавку, уже ничего не чувствуя и не слыша.
Лисовский убрал свой стакан и флягу и поставил на стол наполовину налитую бутылку. Потом смахнул со стола тлевший окурок, оставленный Засекиным, развалил лежавшие у печки дрова и хворост, поднес зажженную спичку... Он подождал, пока хворост занялся пламенем. Только тогда выскочил из сторожки и оглянулся — в оконце были видны отсветы пламени, и сквозь щели пробивался дым. Лисовский быстро зашагал в сторону, к лесному озеру, где в самом деле водилось много рыбы.
ГОСТЬ В ДЕРЕВНЕ
В ближайшей к Старицкому монастырю деревне приезжий попросился на постой в, дом Опариной. Хозяйка, Аксинья Мироновна, одинокая старуха, овдовев еще в войну, пускала изредка постояльцев — все человек в доме, все повеселее. Приезжий объяснил, что приехал из Москвы пожить несколько дней на природе, отдохнуть от городской суеты и поработать. Молодой мужчина — на вид скромный, пострижен аккуратно (не то что многие лохматые парни-туристы, которых вдова Опарина из уважения к своему дому и фамилии на постой не пускала), и это тоже пришлось ей по душе.
Вечером они сидели в горнице, чаевничали с городскими гостинцами. На столе шумел самовар.
— Так вы, Аксинья Мироновна, одна так и живете? Не скучаете?
— Бывает, и скучаю. Дети все уже семейные, навещают редко.
Приезжий — это был Бурмин — спросил хозяйку про мужа, а потом и про старые времена, когда еще, как он слыхал, тут помещик жил, Муренин.
Аксинья Мироновна сказала, что муж ее,
Честен был Антон! Ведь он еще до войны клад бесценный в лесу нашел, в дупле схороненный. Говорят, еще барин Муренин спрятал. Какие в том кладе ценности были! Не позарился на них Антон, все государству отдал. Про то и в газетах прописали... Потом приезжали из столицы ученые, про клад расспрашивали.
— А про Муренина народ у нас сказывал, будто в изголовье у него иконка лежала, наказывал в гроб ее положить, когда кончится. Да только там две иконки-то было. Вторую мужик соседкин, Клавденкин, домой принес. Он уж давно помер. А к этой Клавденке весной «музейщик» зашел, все уговаривал отдать ему икону, что в переднем углу стоит. Икона-то совсем старая, ничего не разглядишь, шибко потемнела. Смущал ее «музейщик», смущал, а Клавденка свою большую не отдала, показала другие, муренинские. Ну, он эти у нее купил. А тут Клавденка хватилась, что мужнину память отдала. Пошла к «музейщику», да он те иконы уж в Ленинград отправил.
На следующий день к вечеру, когда Бурмин после посещения Старицкого музея вернулся домой, мимо окна на мопеде проехал Сухарев — это был сигнал: есть новости. Бурмин пошел в условленное место.
Сухарев доложил, что осторожно наблюдал за часовней, скрывшись в кустах. Он увидел, как к нее подошел старик, оглянулся по сторонам, отпер большой замок на дверях и вошел внутрь. Через некоторое время вышел не один, а с Засекиным. Они вернулись в каморку, и вскоре старик вышел оттуда один, дверь запер на замок. Постоял, обошел часовню и снова подкрался к своей каморке. Подслушал у двери, а затем осторожно пробрался к часовне. Он пробыл в ней довольно долго. Затем подбежал к окну и шарил в бурьяне — что-то искал. И видимо, напрасно.
Он отошел в сторону и сел на камень. Был расстроенный, мрачный. Потом вернулся к себе. Перед тем, как отпереть дверь, осмотрелся.
— Наблюдение не прекращать, — приказал Сухареву Бурмин.
Еще вчера с утра постоялец предупредил Аксинью Мироновну, что поедет с товарищем на рыбалку. Оба вернулись на мотоцикле лишь в середине следующего дня. Лоб у постояльца был забинтован, рука перевязана. Его товарищ сердито бурчал:
— С чего ты вздумал садиться за руль? Подождал бы, пока я в лодке вверх пройду. Просил покараулить машину, а ты за руль. Теперь вот по твоей милости прав лишился, канители не оберешься. Называется порыбачили.
Они прошли в избу, собрали вещи постояльца и, распрощавшись с хозяйкой, поехали в сторону большого шоссе.
А вечером к Опариной заглянула соседка и сообщила новость: Егорьева сторожка сгорела, говорят, какой-то приезжий мужик в ней сгорел.
ЛИСОВСКИЙ
Лисовский рассчитал все точно. Он знал, что в это время на озере рыбачили знакомые ему отец с сыном — они приезжали сюда каждое лето. Лисовский пристроился с удочкой неподалеку.