...А до смерти целая жизнь
Шрифт:
Ты меня извини, Наташа, что я вдарился в разглагольствования, таков уж мой характер, ничего не сделаешь!
Теперь, поскольку Толька до сих пор остается рыцарем твоего сердца, считаю нужным рассказать тебе то, о чем ты не могла догадаться…
Толька гулял с тобой вовсе не по дружбе, вернее, не просто по дружбе, и даже не по моей просьбе, как ты говоришь. Например, в одном крупном разговоре, который был после одной из наших совместных прогулок, я просил его прекратить прогулки с тобой.
Почему я это сделал, я не говорю, но скажу другое.
В
Если бы ты могла слышать его голос!
Да, Толька был счастлив. Потом он спросил: «Ты уже отослал адрес? Еще нет? Ну и правильно сделал. Не отсылай».
Если ты в самом деле «остыла», как ты говоришь, ты поймешь, как Толька к тебе относится. Я думаю, ты поняла и то, почему я просил его прекратить вечерние моционы.
Я написал это только потому, что утратил абсолютно чувство гордости, чувство собственного достоинства. Если бы я его имел хоть немного, я не написал бы.
Но что сделаешь! Таков уж мой характер.
Извини за письмо и за то, в чем считаешь меня виноватым…
Если захочешь — пиши. Я твой друг.
Саша.
Тебе нравится слово «прощай»?
До свидания!»
«Таков уж мой характер» — и невдомек, верно, было Наташе, что фразу эту вставил ты лишь затем, чтоб не подумала, боже упаси, будто причисляешь себя к сильным людям, отсылая ей дружеское свое наставление.
Характер же у тебя «таков»: самым дорогим, первой любовью даже, готов пожертвовать для друга, если понял, что для любимой твоей он значит больше, чем значишь ты.
ПИСЬМО ПЯТОЕ
Так лишь в горстку перегорающих угольков превращалась первая сердечная радость. Но сгорала долго. И жгла, жгла…
И надо было забыться, отвыкнуть. Тут крепко выручал твой этюдник. Ты уходил с ним на берег любимой Камы, а то по-птичьи устраивался прямо на крыше и кидал на холст или картонный прямоугольничек воду, небо, лесистые холмы за речной далью, солнце над ними — такое алое, уходящее на покой… Или спешил к электричке, и она уносила тебя в Гайву — к бабушке Сясе. И там тоже забирался на крышу, даже в осенние дни, пересыпанные то первым ломким морозцем, то мокроватым липучим снежком, порой пополам с дождиком. И опять под кистью — смягченные туманом или снегопадом лесные увалы, размытая осенью дорога…
Может, становилось легче, а может, и нет. И как же одиноко, должно быть, чувствовал ты себя в ту пору, как невесело и трудно! А все прятал за улыбкой. И не знал я, отец, ничего не знал, когда разглядывал твои этюды
Это тогда, приехав однажды в Гайву, ты попросил тетю Татю уменьшить в заводской фотолаборатории (дома не получилось бы) Наташин портрет — чтоб умещался в нагрудном кармашке.
— Это она? — не удержалась от вопроса тетя.
— Нет, это… он, — улыбнулся ты.
— ???
— Да, он… просил уменьшить.
Учась забывать себя, ты не умел забыть о товарище.
И как раз в ту пору встретилась тебе Сима (ты-то знаешь, что ее тоже зовут иначе). Она училась в техникуме на курс младше.
Я ничего не знаю о том, как это начиналось, но знаю теперь, что происходило в твоей душе. Сима, видно, понимала: ты полюбил всерьез — и это ей как будто нравилось. Так мне кажется сейчас, когда — в который раз уже! — перечитываю твои дневники.
«…Нотабене: человеку нужно только трудное счастье. Извечная житейская «проблема»: кто любит, того не любишь, кого любишь, тот не любит, — может быть разрешена без труда только ущемлением интересов одного из двоих, потому-то она и не решается легко.
…Я когда-нибудь сверну себе шею. За необузданность своих слов и дел приходится расплачиваться, это точно!
Сегодня у нас с Симой произошла небольшая (ли?) размолвка (надолго ли?),
Мы должны были идти в театр. Она позвонила и сказала, что не может пойти, потому что приезжает ее сестра. Дудки! Это отзвук вчерашнего. Сразу я не понял всей глубины нашей ссоры, а сегодня до меня дошло, что мне придется возвращать Симино уважение, и кто знает, как это удастся. Я люблю ее еще больше за это…
А тогда… Какой черт потянул меня за язык сказать ей такое? Мы подошли к воротам ее дома.
— Дальше не ходи, — сказала она, — у нас во дворе много народу.
— Ну и что?
— Не хочу сплетен.
И тут я ляпнул:
— Ты вообще… ведешь себя, как невеста.
— В каком смысле? Чья?
— Ну, не знаю чья.
Я сделал шаг в сторону ее дома, но она отошла и прислонилась к воротам.
— Понимаешь, просто не хочу сплетен. У нас здесь такие люди… Просто не хочу, понимаешь?
— Нет, не понимаю… Но когда-нибудь пойму.
— Когда-нибудь поймешь… Время нужно.
Она оттолкнулась от ворот и пошла домой, ничего не сказав.
— Завтра в семь, Сима!
Молчание. И в тишине ее шаги.
— Слышишь?..
И вот позвонила и отказалась идти в театр.
Что будет? Я еще больше люблю ее, и от этого мне радостно, и знаю, что и она имеет ко мне какое-то чувство, и поэтому обидно за свою глупость, тысячу раз обидно.
Что делать?
Я бы, по идее, должен сейчас ходить с повешенным носом, но меня распирает дурацкая радость, радость за Симу, что она такая. Такая именно, какая есть, гордая и прекрасная».