...А до смерти целая жизнь
Шрифт:
Больно признаться, но и скрыть не могу, что тогда приписывал это желанию твоему показать характер. Только сейчас, над страницей дневника, понял: мне тогда «высоты не хватило» дотянуться до «замочка», не говоря уж о том, что в секрет проникают, лишь разложив по винтикам всю механику… А секретцем-то была буря. Буря, которой я не услышал.
«…Мое чувство к Симе подверглось жесточайшей проверке. Толька показал мне Наташино фото… Смотрел я на него, помню, как дурак, и сказал: «Ничего».
Наташа на фото такая же, какой я видел ее в самые черные свои дни. Взглянул и сразу все вспомнил… Нет, не вспомнил,
Прошло ли?»
После этого вопроса самому себе — сразу такая запись на странице: «Из всего «пантеона моих богов» выше всех — Наташа. А Сима?» И тут же приписка, чернильной стрелкой направленная к имени «Наташа»: «Была, но это последнее письмо 3.1.66?»
Мне кажется, приписку эту ты сделал уже в армии.
Я отыскал среди писем, хранившихся вместе с дневниками, то Наташино письмо… Но нет, мы прочтем его чуть позже, потому что настало время возвратиться к твоей тетрадке в светло-коричневом переплете — к твоим словам о надежде на лучшее и, значит, — к той поре, когда ты писал это.
«Не может, в самом деле, человек не мечтать о лучшем, не может. Вот и сейчас, как ни трудно мне из-за Симы, я надеюсь найти пока хотя бы общественное (тут я не разобрал слова, записанного в скобках)… счастье. Несправедливостью кажется мне положенный нам месячный отпуск; как только вернусь из Москвы, сразу же поеду в управление дороги. Лучше уехать отсюда поскорей, чем жить рядом с нею, Симой, и не иметь никакой возможности увидеть ее. Тяжелая расплата за свою глупость…
Вчера был выпускной. Она тоже пришла. Лида (ее подруга) сказала, что до того Сима будто бы звонила мне. Это меня обрадовало, но тут же я обругал себя за то, что позволил себе не быть дома в то время, когда она позвонила. Может быть, да не может быть, а точно, весь вчерашний вечер прошел бы по-другому… Весь вечер я сдерживал себя от взглядов в ее сторону, попытался один раз пригласить на танец — отказалась. Надо было еще раз. Потом еще, еще. Но гордость есть у каждого. Впрочем, если бы Лида сказала мне раньше о том, что Сима звонила, я бы вспомнил, что на прошлом вечере она скучала без меня (по словам Лиды), и я не позволил бы ей скучать вчера. Черт с ней, с гордостью, Сима дороже. Да, такого гордого человека, как она, я еще не встречал. Нашла коса на камень. И за это… Впрочем, ясно, как относятся к гордым девчонкам: крепко и навсегда…
Под аплодисменты прошелся вчера пожать руку Виктору Ивановичу и на глазах всего зала получил корочки… красные — диплом с отличием!.. Ни она, ни Лида не поинтересовались моим дипломом, будто меня там и не было. Чисто формальная сторона дела, но неприятно. Сразу загрустил…
После торжественной части желающие (имеющие купюры) повалили хором ко мне. Я был верен своей рассеянности и ушел из техникума без плаща, в котором остались ключи от дома. Вернулся. Ребята, пока ходил за плащом, ждали меня на лестнице нашего дома. Извинился, и все очень весело «дюзнули» понемногу. Все вроде остались довольны этой «отметкой» дипломов «с кондачка», без всяких приготовлений. Родителей дома не было. Я оставил
Была вчера радостная минута, которую до сих пор вспоминаю с приятным чувством: Леонид Иванович, увидев меня в коридоре после торжественной части, пожал руку, поздравил и сказал, между прочим, чтобы я, когда стану писателем (?!), не забыл его».
Почему-то многие в техникуме были убеждепы, что тебя ждет писательская судьба. Ну, а Леонид Иванович, поскольку преподаватель литературы, особенно в это верил.
«…Я отшутился. Дошли мы с ним до преподавательской, где встретился Александр Иванович и тоже пожелал лучшего. Из его руки мою руку выхватила подбежавшая Зоя Алексеевна и с веселым и радостным лицом от души пожелала обязательно продолжать учебу. Я был весьма тронут их искренностью. Приятно сознавать, что тебя уважают. Но вот Сима…
На защите мельком видел ее лицо. Улыбается. Посмотрю прямо — поворачивается спиной… Защита, как говорят «сторонние наблюдатели», прошла неплохо. Под конец, правда, Васильев сбил с меня гонор разными подковыристыми вопросами, но в общем — ничего… Когда я держал свой доклад, тишина стояла небывалая — говорю без хвастовства. Члены комиссии слушали меня, не отрываясь к своим бумажкам. Зрители тоже слушали. Внимательно. Говорил я педантичным, как мне показалось, тоном, немного даже с амбицией. Но ничего, все позади.
Сегодня весь день дома. Ждал Лидиного звонка. Позвонила полчаса назад. Встретимся через час и поговорим обо всем. В основном, конечно, о Симе, потом о Москве. Лида уверяет меня, что Сима совсем не так относится ко мне, как старается показать, но от этого не легче. Неужели, если она действительно уважает меня, можно до такой степени глушить чувства гордостью? Впрочем, она это может — сильнейший человек».
Уже из того, что я прочел здесь, можно понять, насколько сложны были твои отношения с «гордой» Симой. Очень мало непосредственных, живых встреч, слишком много делается через Лиду, постоянного и верного связного…
«27 декабря 1965 г.
Какое большое значение в жизни имеет вовремя сказанное слово!
Теперь у меня в башке полная ясность, а в сердце полная пустота. Посмотрел вчера с Лидой фильм «Безбородый обманщик» и все понял в наших с Симой отношениях. Сегодня она уже разговаривала со мной. Лида ей сказала, очевидно, какое впечатление произвел на меня фильм. И Сима поняла, что я понял ее. Какое бы ни было большое у девушки сердце, оно у нее одно. Я ее за это еще больше уважаю. Навсегда.
Только что проводил ребят. Уехали в Свердловск Юрка с Галкой, Аркаша, Михалюта, девчонки. Грустно. Все сходятся в одном: не верится, что расстались надолго. Не говорю — навсегда, ибо жизнь не допустит такой шутки. Но насколько? Трех часов проводов не хватило, чтобы перепеть все наши песни. Пели в общежитии, пели в трамвае, пели на вокзале. Все от души.
До проводов позвонила Сима с просьбой от Лиды разъяснить обстановку насчет Москвы. Лида страшно обижена на Симу за ее непостоянство. Чуть не разревелась. Когда по Симиной просьбе приехал к ней, она уже успокоилась и успела понять, что ее решение не ехать, сказанное в порыве отчаянья, опрометчиво. Едем, вероятно, второго…»