Звездолов
Шрифт:
Марсали не знала, что произошло на самом деле. Никто не знал. Но тетя Маргарет была единственной сестрой отца, и Дональд Ганн тяжело переживал ее потерю. Он был убит горем и жаждой мщения. Честь сестры — а значит, и честь его клана — была поругана.
Дональд Ганн обвинил маркиза Бринэйра в убийстве, но у него тоже не было доказательств. Марсали видела, как росла ненависть ее отца к бывшему другу, пока не вытеснила остальные чувства и месть не стала смыслом его жизни. Девушка понимала, что теперь отец никогда не согласится на ее брак
Вытерев мокрые щеки, она повернулась к Джинни:
— Мне не нравится Эдвард Синклер, и я не доверяю ему.
— Но почему, девочка моя?
В ответ Марсали могла только пожать плечами. Как объяснить, что в глазах Синклера она видит жестокость? Девушка уже пыталась сказать отцу, что не верит Эдварду, но Дональд объяснил это женскими капризами. «Вспомни о Маргарет! — кричал отец. — Она вышла замуж по любви, и чем это кончилось? Тем, что ее подло предали!» Отец ничего не желал слушать.
Но Марсали знала, что главная цель этого брака — скрепить союз против клана Сазерлендов, который Эдвард предложил ее отцу. Вместе с Синклером он сможет напасть на замок Бринэйр и отомстить за сестру. Больше ни о чем отец не думал, ничего не хотел слышать — ни о сомнениях дочери в порядочности Эдварда, ни о слухах о загадочной смерти его второй жены. Все это гнусная клевета предателей Сазерлендов! Разве Эдвард не проливал слезы на могиле жены?
Но главное, Эдвард тоже ненавидел клан Сазерлендов. В глазах отца он был естественным союзником Ганнов против них. Хотя Эдвард Синклер незнатного происхождения, сейчас он стал вождем могущественного клана, известного своими подвигами. Вернее, мысленно поправила отца Марсали, жестокостью и подлостью. Но и этого отец все равно не услышал бы. Его главным врагом был маркиз Бринэйр.
Джинни погладила девушку по плечу. Марсали почувствовала, что рука ее верной подруги дрожит.
Марсали оглянулась и посмотрела ей в лицо. Когда Джинни было всего двадцать лет, она потеряла мужа и ребенка и стала кормилицей Марсали. С тех пор они не расставались. Сейчас Джинни сорок, в ее золотистых волосах появились седые пряди. Но впервые за все эти годы Марсали увидела слезы в ее глазах, и это потрясло девушку.
— Отец считает, что Эдвард будет мне прекрасным мужем, — прошептала она.
— Но моя детка так не считает, — ответила Джинни. — Ты все еще думаешь о Патрике?
Марсали вздохнула.
— Как я могу не думать о нем? Я много лет ждала того дня, когда назову его своим мужем.
— Но ведь ты давно не видела его. Может быть, он переменился?
— Патрик? — Голос девушки стал нежным. — Никогда. Его достоинства — как золото, а золото не меняется от времени.
Покачав головой, она тихо прибавила:
— Но я не вижу никаких достоинств у Эдварда.
Джинни задумчиво начала:
— Если бы не твоя сестра…
— Я бы убежала к Патрику, — не задумываясь продолжила Марсали. — Я знаю, что он жив. Сердце подсказало бы мне, если…
— Но его отец тебя
— Тогда мы бы уехали куда-нибудь. На юг, поближе к границе, — с тоской сказала девушка. Она не знала даже, хотел ли еще Патрик на ней жениться, не говоря уже о том, что тогда ему пришлось бы пойти против своего клана.
— Это правда? — спросила Джинни, почему-то оживившись.
— Правда, но я не могу позволить, чтобы из-за меня пострадала Сесили.
Марсали замолчала, глядя в грустные глаза своей верной служанки. Наконец положила руку ей на плечо и промолвила:
— Я сказала Эдварду, что хочу взять тебя с собой.
— И он согласился?
— Ему ничего не оставалось, — ответила Марсали, вспоминая свой спор с женихом. Эдвард не хотел, чтобы она брала свою служанку, говорил, что в Хэйфорде достаточно слуг, и, хотя в конце концов неохотно согласился, Марсали боялась, что после свадьбы он забудет о своем обещании.
Она закрыла глаза и попросила господа, чтобы он дал ей силы выдержать то, что ей предстояло в этот день. Но при мысли о первой брачной ночи мужество оставило ее: она стиснула зубы и, задрожав, обхватила себя руками.
Джинни коснулась пальцами ее щеки.
— Какая холодная, — прошептала она.
С тяжелым вздохом женщина отложила щетку и отступила на шаг, словно для того, чтобы полюбоваться результатом своих трудов. Но на ее лице отражалась мука. Наконец после долгого раздумья она тихо сказала:
— Ты всегда была мне как родная дочь.
Марсали почувствовала, что глаза наполняются слезами, попыталась что-то сказать в ответ, но Джинни перебила ее.
— Возьми с собой сестру, и идите в церковь, — с неожиданной решимостью сказала женщина, глядя в сторону. — Помолитесь, может быть, бог и поможет.
Удивленная, Марсали встала и подошла к Джинни. Она знала, что Джинни была католичкой, одной из тех немногих, кто отказался отречься от старой веры, несмотря на запрещение и грозящую опасность. Она не пыталась скрывать свое презрение к тем, кто пренебрег верой предков ради выгоды и бросился в объятия протестантской церкви во время правления Кромвеля. Джинни не хотела и шагу ступить в переделанный на пуританский лад храм, а по ночам ходила на тайные католические службы. Почему же она посылала Марсали молиться протестантскому богу, которого презирала?
Джинни отвернулась и повторила:
— Возьми с собой сестру. — Она показала на вертящихся вокруг ног Марсали ласок и добавила:
— И зверьков тоже возьми.
Может быть, молитва действительно облегчит огромную тяжесть, лежащую на ее душе? Джинни скорее всего решила, что перед лицом таких невзгод не так уж важно, в каком храме молиться. В этот ранний час в церкви должно быть пусто, и Марсали надеялась, что сможет наедине проститься с сестрой.
Она нашла Сесили в ее комнате. Глаза сестренки на секунду радостно зажглись, но затем вновь стали грустными.