Звездочет поневоле
Шрифт:
Гость был сражен тем откровением, что несла неизвестная ему старуха, и он отметил приглянувшийся ему факт: «Ну, в самом деле, ведь я ее не знаю».
«Я, бывает, ночами не сплю, так мучаюсь от потраченного. Вот глазом не вышла, сказали болезнь, есть необходимость оперировать, но нет во мне сил заплатить им, я и рада, но как представлю, что моя любимая копеечка не в моей руке останется, сразу тошно делается. Нехорошо. А так-то я стараюсь, все бесплатно выкраиваю, там сплутую, здесь надую, словно шарик голубой в небо летит,
«Знать бы мне свое предназначенье», – внезапно перебил гость, как бы не находя себе места в обстоятельстве того случайного пребывания в гостях у старухи. «Кажется мне, что здесь и живых-то нет», – и гость аккуратно приложил ладонь к овальному столу, будто веря в то, что данная вещь это докажет.
«Так день рождения уж как в ноябре!», – уверенно воскликнула старуха, настраиваясь на ублажения.
«День рождения?», – для себя пояснял гость.
«Тот самый, – и старуха указала на одинокую книгу, стоящую на голых полках. – У Федора», – продолжила она.
«И что?»
«Посланнице-то от апостола Петра, миленький», – с хрипом простонала старуха и все более свернулась, увеличивая горб.
«Мне так и не удалось ее продать, это было моим наважденьем. Всех пристроила, а эта как в полку вцепилась, тридцать тысяч за книжечки-то выручила. По-доброму-то в копеечку их всех перевела, все как мне нравится. А эта и мокла, и горела, и воровали ее у меня, позднее, правда, подбрасывали… как непрочитанная, как окаянная».
«А вы читали ее?», – утомленно поинтересовался гость, остро приглядываясь в переплет.
«Ах, Шуга, Шугочка! Сахарный мой! Да прости ты меня, прости, нет мне ни места, ни времени, ни царства без твоего прощения», – и здесь старуха заслезилась, чего-то выторговывая.
«Странно, что вы знаете мое имя. Я не представлялся еще», – шепнул утомленный гость.
«Шугочка, да ты не понял… Ты только прости меня, прости глупую, молю прости. Ослабь мои скитания!», – и старуха ухватила себя за горло и, все более вдаваясь в раздраженье, на глазах уменьшалась в размерах.
Гость ошеломленно всмотрелся в корешок книжки, зачитав на нем: «Преступление и наказание», и с недопониманием продолжил: «Простить? Да за что же? За что простить, я вас совершенно не знаю».
Старуха испуганно ухватилась за пряди своих седых недлинных волос, словно боялась, что гость обернется к входу, и с ревом залепетала, проясняя каждое слово: «Пусто здесь все пусто, всем тем деньгам, что я на балконе своем замуровала! Что ж ты, не видишь? Не ощущаешь? Что мытарь я! Мытарь уже давно, нет меня. Нет мне царства, прости меня. Прости меня! Молю! Прости меня!»
Сказки спутались. Высохли летние бледные бабочки между нотных страниц. Все витрины снов его гласили «молю», – он резко очнулся, прощаясь со своим сновидением, очевидно, припомнив состаренное обстоятельство. Это было юное лето. Шуга двигался по Арбату, заметив седую худощавую
Впоследствии приобретенные у нее на последние деньги новые брюки оказались с секретом, так как обновку примерить, увы, было нельзя, разве что к себе приложить. Брюки были распороты по швам и двумя половинками распроданы в совершенно разные руки. Он вспомнил все детально и, желая отвернуть память еще лежа в постели, смело перевернулся на отдохнувший бок.
Свидетель
– Мне, пожалуйста, зеленый чай «Халат на голое тело», два грамма шоколадной крошки и ложечку мятного джема, – похихикал, гнусавя, зажженный Пятнышко, растирая малюсенькую ладошку, еще не отпуская официанта. – А вы что предпочитаете после встречи с демонами? – внезапно обратился он к излишне напряженному собеседнику.
– Как всегда… Водка и кубик темного сахара.
– Все сладости. А о чем говорят в Париже? – поддерживал нечистый, постукивая указательным пальцем, будто заело, и в полутемном салоне растопленным ирисом ударил экспрессией блюз.
– Я никогда там не был, – сухо промолвил гость, осушая мигом принесенную ему водку.
– Надо же, такой богатенький и в Париже не был. Наверное, все удивительное есть странное. А где же вы были все это время? Мы вас искали. Возможно, город Копер глядел в вас?
– Нет. Все это время я жил на улице Заразная в Новых глубинах, – поэтично выдыхая, откровенничал гость, применяя принесенный ему табак.
– Что вы говорите! Жилье в Дубаи – это так дорого, – залепетало Пятнышко, заламывая пальчики. – У них есть то, что мы оттуда снизу – сюда наверх толкаем.
Гость глядел ему в самую глубь, тот еще в самый первый момент их нарисованной встречи был для него бесплоден на разговор, невероятно скучен и по обыкновению прост. Он принимал эти обстоятельства встречи как неистребимую данность, как что-то что нужно однажды пережить и остаться таким же, как был до этой противной минуты.
– А если не секрет, друг мой, очень дорого обошлось или очень-очень дорого?
– Что обошлось?
– Ваш дом! – дивился Пятнышко. – Вы не подумайте плохо, просто я имею мечты и иногда неприлично изъясняюсь.
– Мой дом достался мне бесплатно, так как тот, кто жил в нем до меня, заплатил за него трехкратную цену.
– Безумец! Разве так поступают успешные люди? Заплатить трехкратную цену – это же выше всяких сил! И где же сумасшедшие ведутся?
– В деревне. В исчезающей русской деревне.
– Да у них нет денег! Голод, холод, скука, лень. Чем же он заплатил? Старыми рейтузами? – вальсировал Пятнышко, помогая себе конклюдентно.
– Временем, свободой, сердцем – вот чем он уплатил. Это все дальше, чем Копер отсюда, и дороже того, что вы так усердно толкаете снизу.