Звезда надежды

Норамли Гленда

У Керис закружилась голова. Эдион был так знаменит своим благочестием, что даже члены Санхедриона преклоняли колени, когда он входил в комнату. Этот человек вел жизнь аскета и подвижника, отказавшись от собственности, живя лишь на милостыню, — Посвященный, проповедовавший во всех Постоянствах, учивший знанию Священных Книг, объяснявший их и просвещавший верующих… Даже Керис слышала о нем. Он дарил надежду, а не требовал повиновения, и за это люди любили его, любили гораздо больше, чем его сотоварищи-церковники.

— Он вовсе не предал церковь, это церковь предала его. Они его изгнали, — сказала Керис, —

из-за слепоты. А может быть, потому, что в его словах было слишком много правды. Они вышвырнули его, исключили из ордена Посвященных. И это после его подвижнической жизни, после всех его подвигов! Это было несправедливо.

— Такой святой человек должен быть в силах перенести подобные тяготы, — возразил Портрон. — Он мог читать проповеди в Неустойчивости. Видит Создатель, необходимость в утешении для меченых и других жителей Неустойчивости велика, — а вместо этого он пристрастился к запретному… к леу.

— Ты хотел бы разоблачить его, верно?

Портрон склонил голову, чтобы не встречаться с девушкой глазами.

— Что это даст? Да он и остановит меня, если я попытаюсь. Пусть идет своим греховным путем — но только без тебя. Что он будет делать, меня не касается.

Керис изумленно вытаращила на наставника глаза:

— Это не должно бы быть тебе безразлично. Портрон заметил ее удивленный взгляд и покраснел.

— Э-э… сейчас я просто путешественник. Как и все остальные.

«Ясно, — подумала Керис. — Все, что его заботит, — добраться до Восьмого Постоянства и затащить в постель эту его церковницу».

Портрон явно не был склонен к участию в церковных разногласиях. Керис почувствовала острое разочарование, что было довольно глупо: ведь на самом деле она совсем не хотела, чтобы Мелдор подвергся гонениям церкви.

Портрон печально покачал головой:

— Он ведь не был Благородным, знаешь ли. Прозвище «Галманский» всего лишь почетное обращение, присвоенное ему церковью за святость. Не могу поверить, что он так низко пал. — Уходя от Керис, наставник все еще озадаченно качал головой.

Переправа через Широкий, которая давно вызывала у Керис дурные предчувствия, прошла без происшествий. Цвета потока оставались неяркими и спокойными; ни Владыки Карасмы, ни его Приспешников не было видно.

Брод на Струящейся, которой Керис совсем не боялась, доставил путникам гораздо больше неприятностей. Над рекой висел густой желтоватый туман, похожий на спутанную кудель; он щипал глаза и горло, закладывал уши. Хуже того: впереди ничего не было видно дальше чем на длину лошадиного туловища. Керис, обеспокоенная странным природным явлением, не следила за ехавшей впереди Корриан, а когда подняла глаза от воды, рядом никого не оказалось — ни Корриан, ни лошадей, ни мулов. Товарищество растворилось в тумане.

Девушка окликнула спутников, но ее голос прозвучал глухо и беспомощно, поглощенный окутывавшей реку пеленой. Керис нервно подхлестнула Игрейну. Под ногами коней вода реки казалась густой и почти неподвижной, русло было мелким, так что лошади легко преодолевали течение; ужас таился в ощущении отрезанности от всего мира, невозможности докричаться до остальных, в странном пении в ушах, рожденном туманом.

Керис пыталась убедить себя, что туман петь не может, но траурные звуки все продолжались, нашептывали

свою нескончаемую мелодию. Слов в ней не было, лишь похожее на жалобу завывание, становившееся то громче, то тише — в зависимости от того, густел или разреживался туман.

Раз или два Керис показалось, что она видит тени, скользящие над водой, — тени слишком маленькие, чтобы быть всадниками; однако туман тут же сгущался, не позволяя ничего разглядеть. Девушка все время оглядывалась, надеясь увидеть кого-то из спутников, но это ей не удавалось. Керис уже не была уверена, что едет в правильном направлении, и в конце концов остановила Игрейну. Она всматривалась в воду, пытаясь определить направление течения и таким образом сориентироваться, однако река, казалось, превратилась в безжизненное болото.

Может быть, это тоже признак разрушения мира? Река, которая не течет. Действительно, ведь теперь же нет моря, куда она должна была бы впадать…

Керис отпустила повод Игрейны и крепче стиснула веревку, привязанную к узде Туссон. Где-то слева послышался плеск воды, но разглядеть снова ничего не удалось. Река стала немного глубже: вода теперь доходила до брюха Игрейны, и лошади пошли медленнее, как ни понукала их Керис.

Наконец из желтоватого тумана впереди показалось что-то темное: скалы. Мокрые спины камней едва выступали над водой, и на них кто-то сидел… Нагой юноша. Керис неуверенно натянула поводья. Паренек озорно ухмыльнулся. Даже окутанный туманом, он казался прекрасным, золотистым и гибким, полным юношеской силы. На его коже блестели капли воды, скатывались по выпуклым плечам и исчезали в золотых завитках на груди. Керис присмотрелась, боясь обнаружить на нем знак Разрушителя, но ничего такого не увидела. Юноша встал и повернулся спиной. На какую-то долю секунды он повернул голову и бросил на Керис веселый взгляд, потом нырнул в воду и исчез. Керис судорожно вздохнула, увидев, когда он выпрямился, ряд набухших сосков у него на груди, гротескно вытянутый пенис, скорее принадлежащий животному, чем человеку, острые когти и шпоры на ногах, мех на спине, оканчивающейся хвостом…

Керис ударила Игрейну пятками в бока и вытянула плетью, сама не понимая, почему ее охватил такой ужас, требующий немедленного бегства.

«Это же всего лишь меченый, которого следует пожалеть!»

Но что-то говорило ей об ином. Лицо, руки, бедра казались человеческими, но в остальном юноша был не просто изуродованным человеком. Это было животное, и животное мерзкое. Керис вспомнился давно слышанный рассказ кого-то из посетителей лавки отца: «Говорят, Приспешники совокупляются со своими Дикими Подручными, и их отпрыски…»

Что собой представляют отпрыски? Керис забыла и была сейчас совсем не уверена, что ей хочется вспомнить.

Вода стала совсем мелкой; Игрейна выбралась на песчаный берег и встала, испуганная появившимися из тумана фигурами. Это снова был юноша-животное, но на этот раз он был не один. Рядом с ним, обняв обнаженные золотистые плечи, стоял мужчина. На нем был безупречный костюм Благородного, украшенный золотыми цепями, брошами и прочими драгоценностями, запретными для тех, кто не принадлежал к духовенству. Рубашка, распахнутая на груди, позволяла видеть амулет, вросший в кожу; его владелец явно похвалялся своей принадлежностью к свите Разрушителя.