Звезда надежды

Норамли Гленда

Керис, вздохнув, убрала старые карты на место.

В последующие дни она много думала об этой загадке, но так и не нашла ответа — а спросить ей было некого. Она, правда, заговаривала о картах тромплери с некоторыми леувидцами — жителями Неустойчивости, которые заходили в лавку; но все они считали такие карты чем-то существовавшим давно и больше не встречающимся.

Керис этого было мало. Карта, которую она нашла среди вещей Пирса, не была старой, по крайней мере не настолько старой, чтобы развалиться в руках. Значит, заключила она, кто-то и в самом деле вновь открыл секрет изготовления тромплери; кто-то, кого звали Кеверен Деверли. И похоже, кто-то

другой так жаждал заполучить подобную карту, что был готов ради этого убить. Интересно, из-за изображенной на ней местности или просто потому, что это была карта тромплери?

Дни шли, и Керис становилась одержимой. Постоянно меняющаяся красота карты завораживала ее, манила своей тайной. Она пыталась разгадать секрет тромплери, просто рассматривая карту, внимательно ее изучая, но не могла ничего узнать о том, как же карта была изготовлена. Пальцы говорили девушке, что перед ней самая обыкновенная карта; глаза ее опровергали свидетельство осязания. При прикосновении было ясно, что поверхность кожи плоская, но взгляд видел объем, а с течением времени — и перемены. Тушь и краски, нанесенные на кожу, походили на те, которыми пользовалась сама Керис: она получала их из растений, камеди, смолы, сажи, минеральных пигментов. Так в чем же заключалась магия? Керис не знала.

Однако помимо желания разгадать загадку, где-то в глубине души девушки жила самая заветная мечта: сделать такую карту самой. Для картографа не было большего вызова, а Керис не сомневалась: она картограф, а не просто женщина, предназначенная кому-то в жены, и не подвижница, из которой получится благочестивая Посвященная. Нет, она — картограф.

Керис становилась все более беспокойной и встревоженной; она понимала, что находится на пороге величайших перемен в жизни, но не знала, куда эти перемены ее поведут. Карта тромплери с ее непрерывно меняющимися контурами и оттенками, казалось, стала символом поворота в ее существовании. Заключенная в ней тайна была каким-то образом связана с тайной гибели отца Керис и с неопределенностью ее собственной судьбы.

Прагматизм говорил Керис, что для нее не существует никакой возможности стать мастером-картографом. Ну да, она умела пользоваться теодолитом, делать замеры и чертить точные карты; умела ездить верхом и стрелять из лука. Она сопровождала отца, когда тот занимался съемкой местности в Первом Постоянстве, и научилась от него многому. Однако в Неустойчивости Керис никогда не бывала и не знала бы, как там выжить. Как ни часто слышала она рассказы о странностях и опасностях Неустойчивости, на практике она была с ними незнакома. Представлялось сомнительным, что женщина в одиночку смогла бы путешествовать там даже при наилучшем стечении обстоятельств: когда доходило до стычек с Дикими и с Приспешниками, все решала сила мускулов. И наконец, никто не станет покупать карты у женщины, потому что не рискнет им доверять. Женщины могли быть повитухами и травницами, булочницами и портнихами, цирюльницами и ткачихами, но они никогда не становились кузнецами, законниками, трактирщиками, столярами — и картографами. Так велел Закон, а Закон нужно соблюдать. Женщину, которая попыталась бы взяться за ремесло, запрещенное Законом, высмеивали бы и оскорбляли, а главное, ее дело прогорело бы. В других наказаниях даже нужды не возникнет: у общества уже был прекрасный способ поставить ослушницу на место.

Необходимо поддерживать Порядок, а женщина, нарушившая Закон, угрожает Порядку; она ни у кого не найдет симпатии.

Лучшее, на что могла бы надеяться Керис, —

делать то, что делала раньше для отца и что делала теперь для Фирла: создавать карты и безропотно отходить в тень, когда мужчину превозносят за прекрасно выполненную работу. Может быть, ей удастся найти кого-нибудь, кто оценит ее талант и возьмет ее в чертежницы…

Лучше гуща на дне стакана, чем совсем никакого питья…

Может быть.

Однажды вечером, перед самым закатом, Ерри предупредила Керис о появлении посетителя. Девушка уже закрыла ставни, но тут она распахнула дверь и выглянула наружу. Для покупателя, да даже и просто гостя, время было необычным, но Керис была скорее удивлена, чем напугана: в Кибблберри можно было не опасаться воров или бандитов.

Около конской поилки стоял оборванец, глядя на воду так, словно не мог решить: пить ее или не пить. Он был немолод и изможден; когда он поднял голову, на лице его оказалась написана бесконечная усталость. Лошади у путника не было, потрепанная одежда покрылась пылью.

Когда человек приблизился, Керис увидела у него на левой щеке клеймо — так метили осужденных преступников: полумесяц, перечеркнутый крестом. Значит, его судили дважды: один полумесяц означал мелкую кражу без применения насилия. Взгляд Керис переместился на левую руку человека, и тот поднял ее, как будто хотел, чтобы девушка увидела: два пальца были сломаны, а потом им не дали срастись прямо: еще одна метка вора. Более тяжелые преступления наказывались изгнанием из Постоянства, конечно, так что стоящий перед ней человек не мог быть особенно опасен.

— Ближайшая богадельня при обители Посвященного Марледа, — сказала Керис.

— Я иду от самой Наблы, — пробормотал оборванец. — Мистрис, прошу тебя: мне не добраться сегодня до обители, я устал и хочу есть и пить. — Его взгляд снова обратился к конской поилке.

— Не пей оттуда, — непроизвольно вырвалось у Керис. — Я принесу тебе чистой воды.

— А что-нибудь поесть? — с мольбой посмотрел на нее бродяга. — И не пустишь ли ты меня на ночь в сарай?

— Это против Закона, — усомнилась Керис. Преступнику, не имеющему дома, запрещалось ночевать в селениях, кроме как в богадельнях под присмотром церковников, но даже и там он не должен был оставаться больше чем на две ночи. Мирянам давать пищу преступникам тоже запрещалось, это могли делать только наставники, так что осужденный полностью зависел от церкви.

— Закон многое запрещает, — устало вздохнул несчастный. — А иногда у человека просто нет сил следовать Закону. Я так устал, девица. — Он уселся на край поилки, совершенно обессиленный.

«Будь он проклят, Закон, — подумала Керис. — Меня тоже от него тошнит».

— Ладно, — сказала она оборванцу. — Иди сюда. — Она провела его вокруг дома к сараю. — Но будь осторожен: мой брат, если тебя найдет, не проявит милосердия. Спрячься лучше на сеновале. Я принесу тебе воды, еду и одеяло. — Бродяга посмотрел на девушку с облегчением и благодарностью. — И не трогай лошадей, — предостерегла его Керис.

— Я их не украду.

— Это я знаю: они тебе такого и не позволят. Я думала больше о твоей собственной безопасности: лучше не подходи к ним близко. Они — переправные лошади, незнакомых кусают, а зубы у них острые, так что будь осторожен. — Керис вернулась в дом.

К счастью, Шейли дремала, а Фирл ушел в деревню — Керис догадывалась зачем: он ухаживал за Фресси, дочкой столяра, — так что вынести кружку с водой и одеяло, а также наложить в миску еды Керис смогла, не отвечая ни на чьи вопросы.