Звезда морей
Шрифт:
На верхней палубе мы наткнулись на преподобного Генри Дидса, предававшегося размышлениям, и я убедил его сопровождать нас. Ибо, хоть большинство пассажиров третьего класса исповедует римскую веру, однако ж относится с уважением и одобрением ко всем священнослужителям, и я счел полезным взять его с нами.
Когда мы спустились по лестнице в трюм (Дидс, Лисон и я), нашему взору предстала ужасная картина. Несчастный калека, Уильям Суэйлз, корчился на полу близ гальюнов. Вид у него был прежалкий. По отметинам на его лице нетрудно было заключить, что он стал жертвою избиения
Сперва пассажиры отказывались отвечать, как это случилось, и даже пострадавший не желал говорить, настаивая, что упал в пьяном виде и скоро поправится. Надобно отметить, что среди ирландских простолюдинов бытует распространенный и курьезный обычай: не доносить на того, кого считают виновным в проступках и даже преступлениях против собратьев, какими бы низкими ни были эти проступки. И до тех пор, пока я не сказал, что с сего дня велю уполовинить их паек и строже, чем велось до сих пор, спрашивать с нарушителей правил нашей компании касательно пьянства на борту, они не прерывали молчания. Лишь после этих угроз нам открыли всю последовательность событий.
Оказалось, у некоего Фоули украли миску индийской муки, и в краже подозревают этого калеку. Так нам пояснили причину расправы. Я ответил, что на корабле действуют английские законы, и по этим законам корабль — территория Англии; согласно этим милосердным законам человек считается невиновным, буде не доказано иное, независимо от того, беден он или богат. А если кто из пассажиров осмелится затеять на моем корабле беспорядки или свершить самосуд, такого свяжут и посадят под замок до самого приплытия, дабы как следует поразмыслил над своим поведением. Затем наш добрый пастырь сказал, что не по-христиански обижать несчастного, которого толком не знаешь, тем более калеку, разве же наш Спаситель не сжалился над таковыми и т. п.
— Я знаю его, — последовал ответ.
Толпа расступилась, и вперед вышел некий Шеймас Мидоуз, человек вспыльчивый, склонный к воровству, мошенству самого низкого разбора и непристойному обнажению. Часто предается пьянству и сопутствующим ему хулиганским выходкам; с лица страшен как черт. Не далее как сегодня утром его выпустили из заключения, и то лишь после горячего участия преподобного Дидса, который проникся к нему приязнью и ходатайствовал за него.
— Тебя звать Пайесом Малви, — сказал он. — Ты забрал у соседа землю, когда у него дела шли худо.
(Для ирландских крестьян нет худшего нечестивца, чем тот, кто при таковых обстоятельствах забирает себе чужое имение. Пусть лучше земля простаивает без дела и приходит в запустение, чем ее будет возделывать тот, кто на ней не рожден.)
— Ты принял меня за другого, — ответил калека. — Я не Малви.
И поковылял прочь, на лице его была написана тревога.
— Я уверен и знаю, что это ты, — возразил Мидоуз. — Я часто тебя видел, и ты так же хромал.
— Нет, — сказал калека.
— Твоего соседа выгнал — как говорится, выселил — этот английский прихвостень, этот
Тут поднялся гомон, присутствующие плевались.
— Будь у меня силенок побольше, проломил бы я ему башку, — сказал один.
— И как только земля такого носит, — добавила какая-то женщина и предложила повесить провинившегося. (С болью в сердце вынужден отметить, что в таких ситуациях женщины порой кровожаднее мужчин.)
— Его звать Уильямом Суэйлзом, — вмешался я.
— У дьявола много имен, — вскричал Мидоуз. — Не сойти мне с этого места, если это не Пайес Малви из Арднагривы. Это он ограбил соседа и своей жестокостью обрек его на погибель.
В толпе опять закричали. Преподобный Дидс снова попытался вмешаться, но на этот раз его обругали и наградили нелестными прозвищами, касавшимися его религиозных убеждений. Мне пришлось указать, что неподдельная и благоразумная праведность никак не связана с религией, а знамя истинной веры, сплетенное из разных нитей, в силу их сокровенного соединения служит гордостью и украшением всего света.
Мидоуз полностью завладел вниманием толпы и решительно наслаждался своею славою (как всякий, кто преуспел лишь в хулиганстве и хвастовстве, а более ни в чем).
— Сказать им все до конца? — спросил он.
Калека не ответил. Так ему было страшно.
— Умоляй меня, чтобы я им не говорил. — Мидоуз зловеще улыбнулся.
— Умоляю, не говори им, — произнес калека.
— Умоляй на коленях, — велел Мидоуз.
Несчастный калека рухнул на колени и молча расплакался.
— Зови меня богом, — потребовал Мидоуз. — Прихвостень английский.
— Ты мой бог, — сквозь слезы промямлил калека.
— Так-то, — проговорил негодяй Мидоуз. — И делай, что я скажу.
— Сделаю, — поклялся калека. — Только смилуйся надо мной, умоляю.
— Слизывай грязь с моих башмаков, — приказал Мидоуз, и его униженная жертва повиновалась. При виде столь вопиющей жестокости многие насмешливо расхохотались, хотя многие же, подобрее, попросили это прекратить.
— Пожалуйста, — продолжал калека, — умоляю, не выдавай меня.
Мидоуз наклонился и плюнул ему в лицо.
— Сосед, которого ты погубил, был твоим бра том, — сказал он.
— Ложь! — вскричал калека.
— Николас Малви раньше был священником в Мам-Кроссе. Я близко его знал. Человек он был хороший и достойный, упокой Господи его душу. И кровь его на твоих руках, ей же ей. Ты убил его! Ты убил своего брата!
— Неправда, — воспротивился калека. — Разве я похож на землевладельца?
— Тебя прогнали с земли, которую ты украл, твои достойные соседи и крепкие ребята, защитники Голуэя, да не оставит их удача, — не унимался Мидоуз. — Все так и было. Мы с товарищем раньше торговали капустой в Клифдене. Об этом деле судачил весь город! Ты вор! Убийца! Святотатец! Иуда!