Звезда балета

Рэк Берта

– Но как они могут знать, если вы только что, в эту самую минуту, – она чувствовала, что не в состоянии договорить, – сделали мне предложение?

Он быстро взглянул на нее.

– Они знали о моих намерениях, знали, что я хочу жениться на вас. Я сам им сказал.

– Когда? – спросила Риппл.

– В ноябре. В прошлом месяце, когда ваш отец и миссис Мередит были в Лондоне. Как раз перед тем, как они уехали обратно в Уэльс, а я сам отправился на север. На следующий день после вечера во Дворце танцев я зашел к ним в отель. Само собой разумеется, я спросил вашего отца.

– О чем?

– О том, нет ли у него каких-либо возражений против того, чтобы я виделся с вами,

когда это мне удастся. Это было необходимо сделать, не правда ли?

Риппл не могла понять, почему сразу же не согласилась с тем, что такой разговор был необходим. Она не знала, отчего какой-то холод охватил ее и подавил то чувство, которое она испытывала две минуты назад. Как будто она уже не сидела в светлом небольшом ресторане, взрослая, окруженная поклонением артистка, которой предстояло быть счастливой и в искусстве, и в любви.

Как это ни неправдоподобно и нелепо, она почувствовала себя так, будто снова очутилась дома, в один из тех дней, когда ее особенно угнетало ненавистное общее впечатление – от оконной решетки в детской, веревок, связывающих ее по рукам и ногам, от нравоучений тетки Бэтлшип.

Риппл отогнала от себя этот призрак и спросила:

– Что сказали мои родители?

– Они были со мной чрезвычайно милы и любезны. Оба наговорили множество приятных вещей о доверии ко мне и тому подобных вещах. Они ответили, что вы еще очень молоды и слишком рано ждать от них согласия на что-нибудь официальное. Ваша мать заметила, что вы еще никого не видели. Я возразил, что вы никогда не встретите никого, кто бы больше… Я сказал ей, что нет ничего на свете, чего бы я не сделал… – искренне прошептал капитан Барр. – Я согласился ждать, пока они найдут возможным официально объявить о помолвке. Я сказал им, что согласен на «сговор», только бы они разрешили мне пока встречаться с вами, чтобы вы лучше меня узнали. Да, как я и говорил им, вы, вероятно, встретите много людей лучше, умнее меня. Но никого, кто бы…

– Вы говорили с ними обо всем этом?

– Конечно, говорил. Несколько часов беседовал с ними, сидя у них в гостинице, в их маленьком номере. Дорогая моя девочка, почему у вас такой изумленный вид? Не ожидали же вы от меня, чтобы я гонялся за вами повсюду, по всему южному побережью Англии, не переговорив сначала с вашей семьей? Как будто я один из тех молодчиков, которые… и как будто вы – девица из кордебалета.

– Да, я девица из кордебалета.

– Нет, вы не такая.

– Но я танцую в кордебалете!

Он открыл рот, словно собираясь снова негодующе ей возразить, но промолчал и, глядя Риппл прямо в глаза, улыбнулся прежде, чем снова заговорить. Улыбаясь, он смотрел на Риппл. Темно-розовая краска залила его щеки.

– Я мог только сообщить им о своих намерениях. Это было правильно с моей стороны, не так ли?

– Конечно, это было правильно, – нерешительно согласилась Риппл.

Она не стала объяснять ему, что испытывала некоторое разочарование. Разочарование? Это было, пожалуй, не совсем точное слово. Теперь она уже забыла, что когда-то думала, будто разочарована.

ГЛАВА VIII

В НОВОМ ДОМЕ

I

Весне 1922 года суждено было стать исключительно важным временем в жизни Риппл. Начиная с февраля произошло столько неожиданных событий! Мадам готовилась к предстоящему лондонскому сезону. Не к участию в дивертисменте, наряду с неизбежными японскими жонглерами и актером из Глазго, в «Колизеуме» – нет! К балетному сезону в ее собственном театре, под ее собственным руководством.

Что касается Риппл Мередит, которая боялась только одного – покинуть балетную труппу Мадам, то

она не только в ней осталась, но и была занята больше, чем раньше. Среди трех девушек, участвовавших в «Греческой вазе», можно было увидеть и Риппл; она танцевала и в числе четырех в «Поющей птице»; ходили слухи, что, приобретя некоторый опыт, Риппл будет заменять Мадам в ее большой партии в «Русалочке». Она, правда, была выше ростом, чем Мадам, изящная фигура и плавные движения которой так соответствовали этой роли. Но Риппл, тоже гармонично сложенная, гибкая и тонкая, гораздо больше подходила для танцев Русалки, чем остальные танцовщицы в труппе Мадам. Дни Риппл были заполнены до предела.

– Те часы, которые у Риппл не заняты работой, у нее отнимает любовь, я знаю, – сказала однажды Мадам. Ее бледное, пикантное, открытое лицо осветилось веселой улыбкой, когда она взглянула на Риппл. В сущности это было правдой, все обстояло именно так. Молодая балерина жила в непрестанной смене упражнений и репетиций и свиданий с возлюбленным.

II

Как же обстояло дело с ее помолвкой? Тут все шло отлично, хотя это и не было помолвкой в полном смысле слова, скорее все еще оставалось «сговором».

Виктор Барр на короткое время съездил с Риппл к ней домой, когда труппа вернулась из турне. Там он понравился всем, даже мальчикам. Тетушка Бэтлшип не скрывала удивления, что Риппл смогла привлечь внимание такого достойного молодого человека. Успех сопутствовал Риппл и тогда, когда в одно из воскресений Виктор привез ее в «Вишневый сад», свое поместье в Кенте.

«Вишневый сад» состоял из прелестного старинного дома, обсаженного деревьями, и сада, стоявшего еще без листвы под ранним весенним солнцем («Не смотрите на все это теперь, подождите, пока зацветет вишня, тогда увидите», – сказала Риппл миссис Барр).

Миссис Барр, маленькая женщина, действительно похожая на дрезденскую фарфоровую статуэтку, как говорил капитан Барр, с первого взгляда одобрила выбор сына. Это была добрая, отзывчивая женщина, которая хорошо относилась ко всем людям – от кухарки до сельского учителя. Она была прекрасно одета; судя по ее платьям, мехам, обуви и по общему впечатлению от всего дома, мать Виктора никак нельзя было причислить к «новым беднякам». Обращаясь к своему высокому, крупному сыну, она всегда называла его «Виктор, дорогой», как будто эти два слова составляли одно имя:

– Виктор, дорогой, разрежь, пожалуйста, мясо. Или:

– Я получила довольно неприятное письмо из банка. Виктор, дорогой, и не знаю, что с ним делать. Видишь, какая у тебя глупая мать, когда нужно улаживать дела? Может быть, ты посмотришь его, пока я пойду с дорогой Риппл и покажу ей твой портрет в три года…

– Хорошо, мама, – отвечал Виктор снисходительным тоном.

Миссис Барр повела Риппл по узкой лестнице из мореного дуба в большую спальню, полную красивых вещей, старинных и новых. Занавеси и чехлы на мебели поблекли, но были изящны. Приятно пылал огонь в камине. Рядом с ним на кресле лежало небесно-голубое шелковое кимоно и тут же стояли маленькие розовые домашние туфли, отделанные лебяжьим пухом. Все – от старинных предметов туалета из слоновой кости до новой серебряной рамы с последним портретом Виктора – говорило о женщине избалованной и далекой от всякого соприкосновения с внешним миром, со всем тем, что находится за стенами ее семейного гнезда. Очевидно, у себя дома она всегда была окружена обожанием. Риппл думала: «Как хорошо быть такой женщиной, как она! В конце концов, это естественнее для женщины, чем жить для искусства, как Мадам. И в некотором смысле такая жизнь, пожалуй, более возвышенна».