Зверь
Шрифт:
Я распустил пять широких щупалец, открыл полость под ними и выпустил в правого змея семь быстрых и острых псевдосуществ. Они умчались на змея расходящимся пучком торпедок, на ходу расправляя короткие стреловидные крылья и оставляя за собой пузыристые следы. Десятком секунд спустя псевдосущества впились костяными пиками острых телец в змеиные глаза, и, запульсировав, зарылись в глазные яблоки: три в один глаз, четыре — в другой.
— Глубже! Глубже! В мозг! — командовал я псевдосуществам, и они исполняли мой приказ. Как черви в плод, они вползали вглубь змеиной головы, шипами высверливая наполненные
Сам я поплыл навстречу змею, приближающемуся слева. Он чуть не пронёсся мимо, я в последний момент успел зацепиться за него парой щупалец, заболтался на этих щупальцах мешком. У меня получилось быстро собраться, подтянуться. Я начал передвигаться по телу змея, перебрасывая щупальца, и — самое главное — раз за разом вонзаясь всеми тремя своими гребнями в змея. Змей обрастал кровоточащими воронками, вздрагивал от каждого удара моих гребней, но не останавливался. Он добрался до главной драки, укусил и повис на боку моего змея. В другой бок ткнулся ослеплённый змей.
Моего змея глодали с двух сторон, обнажая рёбра, нанося смертельные раны. А он, будто не замечая, хрустел в зубах вражьим позвоночником. Он и впрямь не чуял боли и смерти — я отключил его чувства, получавшиеся совсем лишними в таком бою.
— Сильнее! До конца! — крикнул я псевдосуществам, теряющим жизненную силу, захлёбывающимся и увязающим в мякоти змеиного мозга. Существа оживились, сжались, ощетинились, рванулись и, перед тем, как вяло уткнувшись, навсегда замереть, успели-таки что-то в змее порвать окончательно. Правый змей выпал из свалки, судорожно заизгибался, сворачивался в невиданные восьмёрки и кренделя, из змеиной пасти хлынул столб мутящейся крови.
А тут и мой, с таким трудом прирученный и захваченный, змей выпал из связи со мной, ещё дважды чавкнул челюстями и отмер. Его загрызли до смерти. Так они и поплыли в никуда, два громадных змеиных трупа, моего помощника и моего врага, держа один другого зубами за остатки горла.
Последний враг-змей, способный ещё хоть как-то сражаться, начал ходить кругами. Весь израненный мной, он истекал кровью. Ему бы сбросить меня и проглотить, но он только мотал головой, не надеясь. А я тем временем добрался до его щеки, ударил ему в пучок внешних жабр. Очень удачно и сами жабры отрубил, и перерезал жаберную артерию. Змей вовсе завертелся на одном месте в плотном облаке собственной крови. Я его бросил, отскочил в сторону, выбрался на чистую воду и поплыл к себе в долину по мысленно прочерченной в пространстве прямой. Победа осталась позади.
Путь лежал неблизкий. Я автоматично махал щупальцами, как вёслами. Иногда менял ритм движений, уступал дорогу спешащим на похороны-поминки акулам. Если попадался рыбий косяк, я машинально гипнотизировал десяток рыбёшек, пихал их в клюв и снова грёб. Ни голода, ни усталости — чувствовал глубокое, дна не видно, сожаление. Сожалел о потерянном морском змее, как если бы оторвали все лучшие щупальца без надежды вырастить заново. Какая-то пустота зияла внутри, будто какой-то важнейший и привычнейший орган
В моём человеческом боку тогда болело. И я стоял, пережидая боль, которой не было, но которая жгла.
Глава 39. Первое воплощение самоубийства
Странная тишина. Преследующие меня-человека будто создали пустоту вокруг. Последняя иллюзия свободы.
Два морских змея приплыли одновременно со мной к моей долине, чтобы убить меня в океане. Окончательно. Навсегда. Чтобы из воды не смотрели мои добрые, слегка фосфорицирующие глаза с квадратными зрачками.
У меня получилось подняться над долиной, почти к самой поверхности, и оттуда увидеть в последний раз свои владения сквозь толщу спокойствия, называемого у людей отрешённостью. Я устал воевать.
Ещё у меня получилось — повезло — оседлать одного из змеев. Он атаковал меня, промахнулся и поплыл в сторону не очень быстро. Я успел вскочить ему на спину и сразу же начал ранить его своими гребнями.
Но змей, терпя боль, не заметался, не попытался меня сбросить движением или сорвать зубами. Змей вдруг замер на месте, неподвижно завис и только слегка вздрагивал от самых болезненных ударов. Я не понимал странного поведения врага, но бил и бил не переставая.
Всё стало ясным для меня, когда я неожиданно увидел совсем рядом морду второго змея: громадные мрачные до пустоты глаза, мечи зубов в распахнутой пещере пасти. Меня поймали на приманке. Первый змей позволил мне себя терзать, чтобы второй смог незаметно приблизиться, застать врасплох и убить меня. Створки гигантских челюстей сошлись и плотно соединились, зубы змея срезали меня со змеиного тела, походя отхватив кусок этого самого тела. Змеево горло глотнуло, и я заскользил в желудок смерти.
Тесный пищевод змея волнообразно сокращался и туго протискивал меня внутрь. Острые шипы на стенках пищевода истирали меня. Едкий сок из змеиной слюны начал меня жечь. И я не стал ждать неизбежно жестокой гибели в страданиях — я переселился. Я оставил своё пропадающее в родном океане тело. Я ушёл от страшного исчезания — рождения наоборот. Так я совершил свое первое самоубийство — переход, спасая себя от страданий. Я осуществил сознательное умирание, возможное только потому, что у меня случилось другое вместилище. И я остался только в совсем недавно приобретённом человеческом теле за тысячи миль от тёплого океана. Так неожиданно и просто я утратил облик моего появления на свет, тело могучего хищника, тело в котором я вырос и стал собой.
Но бесшумно раствориться в небытие мне показалось противным до гадливости: и я издал рёв всей силой своего сознания, может быть последним — возможным только для сущности хищника — усилием мысли. Импульс перед гибелью, который могли услышать во всём океане. Не сотрясение вод или воздуха, не звук, а всепронизывающий сигнал, призыв, команда. Получилась самая настоящая, полнозвучная, самодостаточная, но коротенькая фраза предсмертной песни. Тысячу раз я мечтал о том, как я вот так красиво и небывало спою напоследок, уверял себя, что спою, успею, а когда получилось — в первый и в последний, раз — у меня не оказалось ни сил, ни времени радоваться и ликовать. Неуловимая вспышка счастья — и всё.