Звенья и зёрна

Ковальджи Кирилл Владимирович

Зарубежное

Поколенья сменила столица, сорок лет прошло или дней? — но она повторяется в лицах тиражами своих типажей. Я свидетельствую очевидцем — это воспроизводство людей. Лишь сменили наряд персонажи, в исполнителях — нация та же, за спиной незапамятный стаж, и вращается сценой история, обновляется лишь бутафория, изменяется лишь антураж.

Философическое

Незримо взрослого себя вокруг себя несет ребенок и, изнутри его лепя, лишь довершает свой рисунок. Душа сперва телесна. Ей пространство

выдано на вырост, где контуры биополей — живого будущего выброс. В себя врастая, как в пальто, плоть познает предела косность. Неограничен мир зато под черепом, где тоже космос. Любовь как солнце нам дана, подобна черным дырам зависть… О ты, пространства кривизна вокруг талантов и красавиц! Помножим внутренний объем на внешний — выйдет бесконечность, а если в степень возведем живую память — будет вечность! Мир внутренний тем и велик, что он — теченье (тело — русло), возник в веках его родник, в просторах будущего — устье. Художник, возрасты сплетя, произошел не от мартышки — пророк, поклонник и дитя в нем пребывают, как в матрешке.

«Жизнь прошла, прошелестела…»

* * *

Жизнь прошла, прошелестела, Коротка и хороша. Тяжелее стало тело И возвышенней душа. Но болит разминовенье Двух, когда-то слитых сил, — Ты порог развоплощенья Невзначай переступил…

«И сейчас Экклезиаст…»

* * *

И сейчас Экклезиаст сто очков мне фору даст: не от боли и обид — от познанья жизнь горчит. Уравненье было сложным, человеческим, тревожным, небывалым, невозможным, полным счастья и утрат… Что с того, что было сложным? — прост летальный результат. Встанет старость над тобой — укротительница, а над нею — та, с косой, упростительница… Без следа ль мне тенью тленной в уравнение Вселенной затесаться довелось? Это я — мне нет замены — мира временная ось. Сладко жить! И пусть познанье в чаше — горечью на дне, отражаюсь в мирозданье так же, как оно — во мне.

Куда уж проще…

Скажешь — разбежался радиус Вселенной, мы над ней не властны, бывшие цари? Скажешь — Птолемея победил Коперник? Оба проглядели, я держу пари: в центре мирозданья человек разумный — маленький снаружи, целый мир — внутри.

«Я не кончаюсь нигде…»

* * *

Я не кончаюсь нигде: за пределами тела обстановка квартиры, очертанья народа и мира, оболочка Земли, и когда сжимается Солнце — сжимается сердце. Но меня из центра Вселенной можно выковырнуть без труда! Простоту такой операции не пойму никогда…

«Прости меня, Солнце…»

* * *

Прости меня, Солнце, но в центре Вселенной — Земля, затем, что жива, затем, что одна такова,— а где еще можно увидеть шмеля, а где еще шепчется с ветром трава, а где еще я — лег и руки раскинул, ресницами синь облаков шевеля!..

«Море работало тысячу лет…»

* * *

Море работало тысячу лет и обкатало из камня яйцо, — никогда ничего из него не получится, если резчик в нем не увидит лицо. Но путь от яйца до птенца попробуй-ка повтори: скульптор долбит снаружи, а птенец — изнутри… Когда ты вертишь в руках яйцо, которое море снесло, ты похож на творца, а когда смотришь на птичье яйцо, ты похож на глупца, потому что не знаешь, как жизнь в него забралась и с какого конца, и в такие минуты твой творческий гений не стоит выеденного яйца.

К ЭВМ

Сосчитай человека, компьютер, вот чело и число или очи и почки — на какой они сходятся почве? Ведь они умудряются точками объявиться на мочках ушных и на пятках, непонятно еще, как лицо и все прочее на самой отпечатаны почке. Неизвестно, где печень кончается, может, совмещена с человеком, а душа — с бесконечностью. Звездный код отражен в человеке, как и сам человек в хромосоме, — что получится в сумме? Вот такой вот, компьютер, компот. Неизвестно, где личность кончается и с чего человек начинается; сосчитай его предков и пращуров, и помножь на потомков, и учти в человеке следы Льва Толстого, Гомера и «Слова…», сосчитай отложенья сослуживцев, соседей, газет, приплюсуй упованья, и сны, и любви дефицитную долю; сосчитай в композиторе музыку, корни в темном лесу подсознанья, мирозданье и мусор в мозгу… Округляются запросто числа большие, но заметь, что Россия немыслима без такой единицы, как Пушкин! Чет и нечет восходят над числами, единица же — верх совершенства. Сосчитай человека, компьютер  Сосчитать единицу нельзя.

«…ах, звезда потеряла планету…»

* * *

…ах, звезда потеряла планету, спохватилась — единственной нету! — и лучи в беспросветную тьму уронила — светить-то кому? …от звезды прокатилось к звезде: когда потеряла и где? каково ей светиться зря, никому ничего не даря?

«Прекрасная юная статуя…»

* * *

Прекрасная юная статуя, завернутая в простыню, ждет открытия, приуроченного к исключительно важному дню, который то ли восьмой в неделе, то ли в месяце тридцать второй, но крошится от времени статуя, осыпаясь под простыней.

«— Если сомкнулась вода…»

* * *

— Если сомкнулась вода словно бы навсегда, помни, что правда — ныряльщица, не утопленница, а выживальщица… — Утешитель мой, вот беда — истекают мои года, потому и тревожу воды я, не ждущий у моря погоды. На волнах купальщица, а на дне утопленница, а в небе птица…

«— Господи, выслушай исповедь!..»

* * *

— Господи, выслушай исповедь! — Слушаю, — молвил Господь. — Ночь. Микрофон Вселенной включился, а что я скажу? Что-то слишком большой резонанс, как-то дует из бесконечности, кто такой я, в конце концов? И спросил я у Господа: — Господи, как себя чувствуешь? Не устал ли ты помнить все бывшее и всё знать наперед? Бог ответил мне по-японски, я старался его понять…