Зумана
Шрифт:
Комната оказалась такой же дрянной, как и харчевня: голые стены, две лежанки, да крохотный столик с чашей для умывания. Простыни в этом заведении меняли, только если попросить, а под матрацами наверняка водились клопы. Но Шуту было уже безразлично. Он только Элею пожалел, да и то понимал, что после степных ночевок местная перина покажется ей самой мягкой в мире. Тем более, что принцессе не приходилось делить ее ни с кем — Элее досталась вся вторая кровать целиком. В отличие от мужчин, которые улеглись спать втроем. Впрочем, Шут давно привык спать в тесноте,
И опять ему приснился тот канат. Опять Шут свалился на потеху зрителям…
Он проснулся с колотящимся сердцем и сердито вздохнул. Этот сон преследовал его уже не первую ночь. Он не пугал так, как те прежние кошмары, был давно привычным и успел порядком надоесть. Шут и без того прекрасно знал, что опасность крадется за ним. Идет следом и выжидает.
Уснуть он уже не сумел — видать, выспался в повозке. Шут покрутился с боку на бок и в конце концов выбрался из постели — жесткой, как койка в корабельной каюте. Натянув куртку и тихо прикрыв за собой дверь, он вышел в общий коридор. Все было погружено во тьму, только снизу в харчевне едва заметно мерцал угасающий очаг. Зевая и поскребывая нелепую поросль, которая покрыла его лицо, Шут направился к лестнице. Никакой цели у него не было — просто хотел чуть размяться, между делом в уборную заглянуть.
Спускаясь, он услышал непонятные звуки, словно бы кто-то всхлипывал. Шут озадаченно нахмурился и поспешил вниз. И уже на последних ступеньках увидел, что зря торопился… Никто там, в полутемной харчевне не плакал и не страдал. Напротив… этим двоим было очень даже хорошо. Шут в смятении застыл у подножия лестницы, глядя, как шатается под ними тот самый стол, за которым гости не так давно трапезничали. Конечно, в Чертоге Шуту случалось увидеть распаленных страстью господ, но не так вот… неожиданно. Смешавшись, он медленно отступил назад, и надо же было — именно в этот миг мужчина поднял голову и встретился с Шутом глазами.
— Ах ты… — прохрипел он злобно. И без того красное лицо совсем побагровело от гнева. Женщина испуганно вскрикнула, думая, что эти слова обращены к ней, а потом обернулась и тоже увидела Шута. — С-сучий сын!
— Простите… — пробормотал тот, делая еще шаг назад, хотя на ступеньках, это оказалось вовсе не удобно. А мужчина, судя по всему, был крепко пьян, да к тому же по натуре своей горяч на руку. Пока женщина торопливо одергивала юбки, он за неимением чего-нибудь более серьезного, подхватил тяжелый глиняный кувшин и двинулся к Шуту с совершенно недвусмысленным намерением размозжить голову незваному гостю. — Эй! Я ведь просто шел в уборную!
Шут понял, что никакие доводы тут не помогут. Убегать ему тоже не показалось вполне достойным. Он упрямо стиснул губы и, когда рассвирепевший мужик оказался совсем рядом, неожиданно для того ухватился за перила и сделал стойку на руках. Оказавшись таким образом в два раза выше, да к тому же в столь странном виде, Шут заставил горячего любовника замереть в изумлении. Не желая терять этого преимущества, он громко крикнул в лицо своему противнику и сделал такие страшные глаза, какие видел только у Кайзы, когда тот колдовал. Шут не был зол, но внутри у него словно бы что-то ощетинилось, натянулось и оттуда,
Мужик, вздрогнув, отшатнулся. Осенил себя охранным знаком от демонов.
— Бесово отродье… — пробормотал он, разом утратив свой пыл и злобу. А возникшая рядом женщина бросила на Шута недобрый взгляд и быстро оттащила своего дружка в сторону, что-то сердито бормоча. Когда они скрылись в кухне, Шут позволил телу принять обычное положение и, часто дыша, сел прямо на ступеньках. Руки у него едва заметно подрагивали от внезапного и резкого напряжения, а сам он — от чувств, бивших через край. Кувшин — это, конечно, не обнаженная сталь, но тоже приятного мало. Все произошло так быстро… Шут едва ли сам успел понять и осознать свои действия.
"Что так напугало этого дурня? — думал он, вдыхая поглубже и пытаясь унять дрожь. — Неужто мне и впрямь удалось изобразить страшное? Неужели во мне в самом деле есть нечто, способное вызвать оторопь у других?"
Все это было слишком странно.
Поленившись искать уборную и боясь опять столкнуться с давешней парочкой, Шут справил нужду прямо за дверью харчевни, которую молча охранял серый пес вышибалы. Зверь задумчиво, одними глазами, проследил за его действиями, но, судя по всему, не нашел в них ничего достойного возмущения. Он даже не отнял большой головы от лап, меж которых валялась до блеска обглоданная давешняя кость.
Вернув на место тяжелый засов, Шут устало зевнул, подмигнул собаке и неспеша направился обратно в комнату, где спали его друзья.
Да, друзья… А как иначе назвать людей, которые следуют за тобой, одни боги знают почему…
Шут был уверен, что у реки Кайза простится с ними. Он и так сделал слишком много. И не его была эта дорога, уводящая прочь от степи. Не его путь… Но… когда пришло время ступить на земли Закатного Края, шаман лишь криво усмехнулся и велел отпустить диких лошадей. А сам остался, не объясняя ничего.
И Элея осталась.
Шут был безмерно счастлив одним только ее присутствием… Он замирал всякий раз, когда она оказывалась рядом, порой даже просто слыша ее голос… Но он искренне недоумевал, что за причуда богов толкнула наследницу Белого трона в холодные объятия этого нелегкого даже для мужчин путешествия. Молча снося все тяготы, она так ничего и не объяснила… И Кайза молчал. Оставалось лишь гадать. Притом Шут знал — шаман вовсе не принуждал Элею, как полагали хранители. Она выбрала этот путь сама.
Впрочем, иногда Шуту казалось, что принцесса не раз пожалела о принятом решении.
Чем больше путники отдалялись от Дерги, тем печальней она становилась. Шут знал, дело было не только в холоде и утомительных переходах — Элея сильно переживала о своем отце и хранителях, судьба которых оставалась им неизвестной. Кайза уверял принцессу, дескать, ничего с ее воинами не случится — покружат по степи, да вернутся восвояси. Но Элея была почти уверенна, что лорд Этен отослал в Брингалин только одно письмо — личное. А документ с подписанным ею отречением спрятал от греха подальше и велел хранителям костьми лечь, а следы наследницы отыскать.