Зов
Шрифт:
Когда я уставилась на свою, мисс Ван Доп сказала, что доктор объяснит все позже, а пока я должна ее выпить. Так что, я ее проглотила.
После завтрака, мы толпой поднялись наверх, чтобы одеться. Рей шла впереди, за ней Лиз и Тори. Я замыкала шествие.
— Рейчел? — позвала Тори.
Плечи Рей напряглись, но она не обернулась.
— Да, Виктория?
Тори поднялась еще на два шага, преодолевая расстояние между ними.
— Ты еще не занималась стиркой, не так ли? Сегодня твоя очередь, а я хочу надеть новую рубашку, которую купила мне мама.
Рей медленно развернулась.
— Миссис
— Значит, ты не стирала еще.
— Именно так я и сказала.
— Но я хочу…
— Свою рубашку. Я поняла. Ну и надень ее. Она совершенно новая.
— Да, и, скорее всего, ее примеряли другие люди. Это отвратительно.
Рей всплеснула руками и быстро пошла дальше по коридору. Тори бросила на меня сердитый взгляд из-за плеча, словно это я виновата. Когда она повернулась, что-то вспыхнуло между нами, и, оступившись, я схватилась за перила.
Ее хмурые брови искривились.
— Черт, я не собираюсь тебя бить.
На ее плече появилась рука с бледными пальцами, извивающимися как черви.
— Хлоя? — спросила Лиз.
—Я-я-я… — Я оторвала пристальный взгляд от отчлененной руки. — Я с-споткнулась.
—Послушай…девочка… — мужской голос прошептал мне в ухо.
Лиз спустилась на две ступеньки и дотронулась до моей руки.
— С тобой все в порядке? На тебе лица нет.
— Мне п-п-просто показалось, что я что-то у-у-услышала.
— Почему она так говорит? — спросила Тори у Лиз.
— Это называется заикание, — Лиз сжала мою руку. — Ничего страшного. Мой брат тоже заикается.
— Твоему брату пять лет, Лиз. Многие дети заикаются. Не подростки, — Тори посмотрела на меня. — Ты медленно соображаешь?
— Что?
— Ну, знаешь, это как дли-и-и-ный автобус…, — она раздвинула руки, затем соединила их —…или короткий.
Лиз вспыхнула.
— Тори, это не…
— Ну, она говорит как маленький ребенок, и она похожа на…
— У меня дефект речи, — сказала я, четко и тщательно выговаривая слова, словно медленно соображала она. — Я стараюсь это преодолеть.
— У тебя хорошо получается, — прощебетала Лиз. — Ты сейчас сказала целое предложение и не заикалась.
—Девочки? — миссис Тэлбот выглянула из дверного проема на нижнем этаже. — Вы знаете, что вам нельзя дурачиться на лестнице. Кто-нибудь может пораниться. Занятия начнутся через десять минут. Хлоя, мы все еще ждем информацию от твоих учителей, так что у тебя сегодня нет занятий. Как оденешься, мы обсудим твой график.
* * *
В Лайл Хаусе любят режим так же, как в лагерях дисциплину.
Подъем в 7:30. Поел, помылся, оделся, и в 9:00 тебе надо быть в классе, чтобы заниматься самостоятельной работой, заданной твоими обычными учителями, под надзором мисс Ван Доп. В 10:30 перерыв на легкий перекус — питательный, конечно. Назад в класс. Перерыв на обед в полдень. Снова занятия с 1:00 до 4:30 с двадцатиминутным перерывом в 2:30. Во время занятий — время каждый раз уточнялось — индивидуальная часовая терапия с доктором Джилл; первая у меня состоится сегодня
Питательные перекусы? Сеанс терапии? Список работы по дому? Обязательные физические упражнения? Отбой в девять?
Лагерь звучит гораздо лучше.
Я не должна здесь находиться. Мне здесь не место.
* * *
После того как мы все обсудили, миссис Тэлбот позвонили, и она ушла по делам, обещая вернуться со списком моей работы по дому. Повезло-то как.
Я сидела в гостиной, пыталась думать, но неумолимая жизнерадостность комнаты, в которой я находилась, словно яркий свет, слепящий глаза, не давала сконцентрироваться. Несколько дней среди желтой краски и маргариток — и я превращусь в такого же счастливого зомби, как Лиз.
Я почувствовала укол совести. Лиз радушно приняла меня и, не раздумывая, защитила от наездов своей подруги. Если жизнерадостность — психическое заболевание, то оно и не такое уж и плохое; во всяком случае, лучше, чем видеть сгоревших людей.
Я потерла шею и закрыла глаза.
Лайл Хаус в действительности не был настолько плох. Лучше, чем палаты для буйно помешанных, с бесконечными коридорами, заполненными настоящими зомби. Где шаркающие пациенты так напичканы лекарствами, что их ничто не волнует, не говоря о том, чтобы помыться или одеться. Скорее всего, меня беспокоила именно эта иллюзия уюта. Возможно, я была бы счастливее, увидев уродливые кушетки, белые стены и решетки на окнах. Не было бы никаких ложных обещаний. Хотя, если я и не видела никаких решеток, это не значит, что это место такое же открытое, каким кажется. Такого быть не может.
Я подошла к окну, выходящему к главным воротам. Закрыто, несмотря на солнечный день. Здесь есть прорезь, куда, вероятно, вставляется щеколда, чтобы его открыть. Я посмотрела на улицу. Много деревьев, тихие улицы и старинные здания на больших участках. Никаких электрических заборов. Никаких знаков «ЛАЙЛ ХАУС ДЛЯ СУМАСШЕДШИХ ДЕТЕЙ» на лужайке. Все совсем обыкновенное, хотя, подозреваю, схвати я стул и разбей окно, сразу бы зазвучала сирена.
Кстати, а где она?
Я вышла в коридор, поглядела на парадную дверь и увидела мигающую сигнализацию. Никаких попыток ее скрыть. Я думаю, это напоминание. Это место может и похоже на дом, но не пытаетесь выйти через парадную дверь.
А что насчет черного входа?
Я вошла в столовую и посмотрела на видневшийся большой участок, с таким же большим количеством деревьев, как и спереди дома. Сарай, шезлонги и парк. Футбольный мяч на деревянном стуле и баскетбольное кольцо над цементной площадкой: значит, сюда мы можем выйти — скорее всего, как раз для тех "тридцати минут физических упражнений". Интересно, а территория просматривается? Я не заметила камер, но окон здесь было достаточно, чтобы медсестры могли спокойно следить за нами. И забор шести футов высотой был хорошим средством устрашения.