Зов Предков
Шрифт:
– Да не копайся ты там, сынок. Все равно ничего не откопаешь. Растащили, что оставалось, уже давно.
Тошнотворно-резкий запах перегара, смешанного с потом и чесноком, окончательно отрезвил меня. Я повернул голову и увидел перед собой красное как перезрелый помидор, изрезанное словно шрамами глубокими морщинами лицо, покрытое грязно-белым ежом щетины недельной давности. Одет он был примерно так же, как и ранее попадавшиеся мне лица неопределенного рода занятий и местожительства, однако в отличие от них, в его глазах ещё блестели искорки разума и, что особенно ценно, живых чувств. В данный момент его глаза излучали какое-то подобие сострадания и участия
– Твоя родня, да? – не дожидаясь ответа просипел пропитым голосом он.
Я снова промолчал. Говорить с ним не хотелось, а тем более – открывать перед ним душу. Однако в голове моей прояснилось и я не без труда выбрался из развалин на дорогу. Но пьяный старик не отставал от меня.
– Ты вроде не нашенский, а? Вижу, одет как депутат… Знакомый больно…
Я уже дошел почти до перекрестка, стараясь как можно больше увеличить расстояние между мной и дедом-алкашом, как вдруг последняя фраза, сказанная им, меня зацепила. «Знакомый…»
Я тут же развернулся на 180 градусов и едва не подбежал к нему.
– Вы-ы-ы… З-знали… Ну… Тех, кто жил… В-в-в… Этом доме – мой голос едва подчинялся мне.
– Их вся Шахтера знала… Пока не померли все, упокой душу… - старик размашисто перекрестился.
– А Светлана? Светлана, дочь их… Беленькая такая, с косичками… Знаете?
В мутных глазах старика стало появляться какое-то новое выражение - узнавания.
Я тут же насел на него. Оживленно жестикулируя, объяснил, как мог, этому человеку, что я – родственник погибших, точнее, внук хозяев дома, что я приехал издалека, из Москвы и намекнул ему, что за сведения готов заплатить. Старик намек понял и также намекнул, что со вчерашнего дня у него очень болит голова. Я, в свою очередь, сразу догадался, какого рода лекарство ему нужно и отправился уже знакомым мне путем в магазин.
Через полчаса я уже сидел в довольно мрачного вида деревянной конуре, поставив на стол бутылку 0,5, сигаретный блок, пирамидку мясных консервов и большую, ещё горячую, пиццу. По горящим глазам старика я понял, что такого богатства он не видел давно. Видимо, здешние обитатели пробавлялись в лучшем случае спиртом, черным хлебом и «Примой» местного производства. Старик одним махом опрокинул полстакана водки, но закусил удивительно мало. Я даже испугался, как бы он не свалился раньше времени, не рассказав ничего. А потому, под предлогом того, что ему надо основательно закусить, я придвинул бутылку к себе, задав первую серию вопросов.
Старик принялся закусывать плотнее, а под влиянием выпитого его речь стала гораздо обильнее, четче. Он говорил с определенной долей вдохновения, несколько раз пускал пьяную слезу.
Несмотря на мои прямые вопросы, он позволил себе сделать довольно пространное лирическое отступление о «золотом веке» городка. Вспоминал, что когда-то получал на предприятии не меньше двухста пятидесяти рублей, ездил на новенькой «копейке», отстроил «этот вот» дом и даже первым на улице купил цветной телевизор. Подчиняясь какому-то спонтанному порыву, я взял на себя труд повнимательнее осмотреть его конуру. В самом деле, по ней можно было заключить, что когда-то жить здесь было не стыдно. Ободранные теперь ковры на стенах когда-то возможно выглядели шикарно, цветной ламповый телевизор «Рассвет» наверняка был писком моды в конце 1970-х, а давно немытая ныне люстра со стеклянными птичками, летающими под абажуром, говорила о некоторых эстетических запросах души хозяина дома.
Тем не менее, я постарался поскорее вывести разговор на нужную мне колею, но сделать это удалось лишь после того,
Дальше он мне рассказал, что работал в одном цехе со Славкой, моим, как выходило, дедом по материнской линии. Вместе неоднократно ходили на охоту и рыбалку. Дед даже несколько раз порывался броситься на поиски своего бившего без промаха ружья, но мне всякий раз не без труда удавалось его остановить. Ружья скорее всего не было уже и в помине, а вот свалиться на кровать и уснуть он мог вполне. Я знал, что алкоголикам много не надо…
Дальше он рассказал, как здорово все у них было, пока…
Я несколько раз спрашивал у него, что значит «пока», но старик каждый раз перескакивал на другое, как иголка проигрывателя, когда попадает на поцарапанный фрагмент пластинки.
Долго говорил о том, каким «реальным мужиком» был Славка, какой «видной бабой» была его жена Машка, какие у них были дети. Здесь я уже слушал его не перебивая – мне хотелось узнать как можно больше о семье моей матери.
Дед Слава оказался мастером на все руки. Он не только был рабочий-передовик, первоклассный охотник и страстный рыболов, но человек с золотыми руками. Сам выстроил дом, сам выложил русскую печь (этим искусством он славился на весь «Тупик», что в конечном счете его и сгубило – ему щедро наливали перед, во время и после работы, отчего он в конце концов и спился), сам собрал из различных деталей мопед, на котором гоняли потом его сыновья, и восстановил разбитый «москвич», который потом продал, а деньги пропил. Помимо всего прочего, отлично играл на гармошке.
Его жена Маша тоже была «бабой хоть куда». Держала хозяйство, свиней, кур, даже корову, был свой огород. Воспитала четверых детей, хотя беременна была едва ли не десять раз. У неё был хороший голос и на всех застольях неизменно выступала в качестве главной запевалы, знала чуть ли не все народные песни наизусть. «Пока…» Тут опять мой собеседник съехал с проторенной колеи рассказа и резко перескочил на их детей.
Двое старших – сыновья – Владимир и Илья. Оба высокие, статные, широкоплечие брюнеты, отличавшиеся только тем, что у второго волосы были курчавыми и носил он длинные усы. Оба также работали на заводе. Первый успел жениться и родить дочь, «пока…». Опять проклятое «пока»! Выпить они, конечно же, любили, но не так, чтобы очень. Вообще были дружные хорошие ребята. На свадьбе обоих гулял весь «Тупик».
Третьей была дочь – Зоя. О ней дед говорил мало, так как слабо её знал. Родилась она последней.
Тут меня разобрало уже нешуточное нетерпение. Последней? А как же Светлана?!
Я задал вопрос напрямик, удерживая заветную бутылку – единственный рычаг, каким я мог повлиять на расслабленную волю старика – в своей руке. Он намек понял и стал разговорчивее, за что получил ещё полстакана.
Осушив его и старательно закусив, он некоторое время молчал, вертя в своих морщинистых пальцах граненый стакан, что-то в нем постоянно высматривая, не торопясь закурил и тяжело вздохнул.
– Уж не знаю я, ей-богу, что сказать тебе, сынок… - начал мяться он. – Вижу я, копия ты Светки-белобрысой. Копия… Знаю, был у неё мальчонка, от москвича, приезжего, знаю…
– Знаешь – так говори – не тяни! – нетерпеливо оборвал я. – Неужели умерла?
– Может, умерла, а, может, и нет… Леший её знает! Но только не видали мы её давненько уже… И хоть бы и век её не видать! Ведьма она, ведьма та ещё, окаянная…
Покрытые нездоровым румянцем щеки его побледнели, также как и костяшки пальцев, сжимающие стакан, а взгляд остекленел, осунулся.