Зороастр
Шрифт:
— Может быть, ты огорчена тем, что твой друг так внезапно уехал? — шепнула ей Атосса самым нежным тоном сочувствия.
Негушта слегка вздрогнула.
— Нет, — ответила она почти свирепо. — Что это тебе вздумалось?
— Видишь ли… он написал мне два слова перед своим отъездом. Я подумала, что ты рада будешь узнать, что он цел и невредим, — возразила царица, нежно обвивая рукою тонкий стан Негушты.
— Он писал тебе? — повторила царевна в гневном изумлении.
— Да, дорогая моя, — отвечала царица, потупив взор с превосходно удавшимся ей видом замешательства. — Я бы не
Этого Негушта уже не в силах была вынести. Ее оливковая кожа побледнела, и она вырвалась из объятий царицы.
— О, нет, нет! Я не хочу этого слышать! Оставь меня в покое! Заклинаю тебя богами твоими, оставь меня в покое!
Атосса выпрямилась и холодно взглянула на Негушту.
— Поверь, тебе нет надобности два раза повторять мне, чтоб я оставила тебя в покое. Я хотела утешить тебя, потому что видела, что ты грустишь, и хотела утешить тебя даже ценою своих собственных чувств. Теперь я оставлю тебя, но я не питаю к тебе злобы. Ты очень молода и очень, очень безрассудна.
Атосса задумчиво покачала головой и с видом оскорбленного достоинства вышла из беседки медленною и величавою поступью. Но, идя по саду, она улыбалась сама себе и напевала вполголоса веселый мотив, слышанный ею накануне от египетского актера. Дарий привез из Вавилона труппу египтян и заставил их после пиршества увеселять собравшийся двор музыкой, пением и мимикой.
Эхо слабо повторяло мелодический голос Атоссы между померанцевыми деревьями и розовыми кустами, и звуки его явственно донеслись до ушей Негушты. Смертельно бледная, она простояла некоторое время на том самом месте, где оставила ее царица в немом отчаянии, затем с внезапным порывом бросилась на пол и спрятала лицо в мягкие, голубые подушки. И из глаз ее полились быстрые, жгучие слезы.
Как могло это случиться? Он говорил, что любит ее, а теперь, когда царь услал его на долгий срок, его единственною мыслью было написать не ей, а царице!.. Безумная ревность овладела всем ее существом. Она порывисто прижала руки к вискам; ей казалось, что голова ее готова треснуть от ужасной муки, поглотившей на минуту все ее мысли, потом снова холодная тяжесть легла ей на грудь, и горе ее вылилось в целом потоке слез. Вдруг в голове ее мелькнула новая мысль. Негушта поднялась, оперлась на одну руку и устремила неподвижный взор на свою маленькую золоченую сандалию, упавшую на мраморный пол. Она рассеянно нагнулась, взяла ее в руки и стала сквозь слезы серьезно разглядывать тонкую вышивку и густую позолоту, — под гнетом скорби людям так свойственно сосредоточивать внимание на пустяках.
Неужели царица обманула ее? Как жалела она о том, что не разрешила прочесть письмо! Она никак не думала сначала, что письмо могло быть предназначено для нее самой, и впала в ошибку. Но теперь ей пришла мысль, что царица легко могла выдумать, что получила письмо от Зороастра, или, пожалуй, даже сама нацарапать несколько слов на кусочке пергамента. Негуште страстно захотелось завладеть маленьким свитком и собственными
Но тут же опять перед ней ясно обрисовалась возможность измены Зороастра. Он знал Атоссу и, может быть, любил ее в давно минувшие дни, и теперь старая любовь воскресла в его сердце и умертвила новую, а, между тем, он так искренно клялся Негуште в прозрачную лунную ночь в Экбатане! И, все-таки, он написал не ей, а этой женщине! Неужели это правда? Или это жестокая ложь Атоссы? Под вихрем сомнений и яростного гнева у нее снова брызнули из глаз слезы; она опять Спрятала лицо в бледно-желтые подушки, и прекрасное тело ее затрепетало от судорожных рыданий.
Вдруг она услыхала, что кто-то вошел в маленькую залу и остановился возле нее. Сначала она не решилась поднять головы; она чувствовала себя совершенно ослабевшей и изнеможенной от гнева и огорчения, а, между тем, это была твердая, уверенная поступь мужчины. Шаги замолкли и неизвестный пришелец все еще не двигался с места; она собралась с духом и взглянула на него. Это был сам царь. Как она не догадалась, что никакой другой мужчина не дерзнул бы проникнуть в часть сада, предоставленную придворным женщинам!
Дарий стоял спокойно и смотрел на нее с выражением недоумения и любопытства, казавшимся почти забавным на его строгом смуглом лице. Негушта смутилась и вскочила на ноги с легкою грацией испуганной лани. Она была ленива по природе, но быстра, как молния, когда ею двигал страх или возбуждение.
— Неужели ты чувствуешь себя такою несчастной в моем дворце? — ласково спросил ее Дарий. — О чем ты плачешь? Кто тебя обидел?
Негушта отвернулась и смахнула с глаз слезы; щеки ее ярко пылали.
— Я не плачу… никто… не обидел меня, — ответила она голосом, прерывающимся скорее от замешательства и тревоги, чем от горя, которое она почти забыла, очутившись так неожиданно лицом к лицу с царем.
Дарий улыбнулся, и чуть было не рассмеялся, поглаживая свою густую бороду широкою загорелою рукой.
— Царевна, — сказал он, — сядь. Я хочу сказать тебе несколько слов о чрезвычайном безрассудстве тех, кто говорит… — он запнулся, — кто говорит не полную правду.
Его слова дышали таким чистосердечием и прямотой, что Негушта почти улыбалась сквозь полуосушенные слезы, усаживаясь на подушку у ног даря. Сам он поместился на широкой мраморной скамье, и, стараясь придать лицу серьезное выражение, начал свою речь:
— Я считаю несомненным, что когда человек говорит неправду, то он ожидает, что ему поверят. Итак, при этом должен быть какой-нибудь предмет или обстоятельство, которые могли бы придать его лжи некоторую достоверность. Я видел слезы на твоих глазах, а ты объявила мне, что не плачешь. Очевидно, что ты сказала неправду. Не так ли?