Зороастр
Шрифт:
Между тем, царь приказал накормить Фраорта и тотчас же, как только он немного оправится, привести его в покои царицы. Через полчаса по уходе Зороастра Атосса была уже в своей уборной. Она сидела одна перед большим серебряным зеркалом, невозмутимо ожидая, какой поворот примут события. Инстинкт подсказал ей, что она найдет в себе больше силы отразить нападение, если царь застанет ее в святилище ее внутреннего покоя, где каждый предмет был пропитан ее атмосферой, а решетки у обоих окон были расположены таким образом, что она могла видеть выражение лиц своих противников, оставаясь сама в тени.
Наконец она услыхала звук кожаных сандалий, и занавесь
Фраорт, дрожа от страха и непомерной усталости, упал на колени пред своею госпожой и коснулся пола челом:
— Встань на ноги, — коротко сказал ему царь, — и отдай отчет в делах царицы.
— Постой, — спокойно произнесла Атосса. — С какою целью великий царь привел ко мне этого человека?
— Ради своего удовольствия, — отвечал Дарий. — Говори, негодяй! Начни свой доклад, и если мне не понравится, как ты считаешь, я велю распять тебя.
— Царь живет вовеки, — едва мог выговорить Фраорт.
— Царица тоже живет вовеки, — заметил Дарий. — В каком же положении находятся поместья царицы в Экбатане?
При этом вопросе Фраорт, видимо, ободрился и приступил к быстрому перечню запасов, скота и рабов.
— В нынешнем году я засеял тысячу десятин пшеницей, которая скоро поспеет к жатве. Пятьсот девятин я засеял другим зерном. Поля, засаженные арбузами, приносят роскошный урожай с тех пор, как в прошлом году я прорыл большие канавы по направлению к дороге. Что касается плодовых деревьев и виноградников, то они находятся в превосходном состоянии, но за недостатком дождя виноград еще не цвел ни разу. Что же до сбыта всего урожая хлеба, вина, масла и плодов, то я уверен, что мы получим от продажи никак не менее ста талантов золота.
— В прошлом году было продано всего на восемьдесят пять талантов, — заметила царица, делавшая вид, будто слушает доклад с величайшим интересом. — Я довольна тобой, Фраорт. Скажи мне теперь, сколько числится рогатого скота, овец и рабов, и много ли умерло последних в этом году?
— Теперь налицо пятьсот голов рогатого скота, а в последние два месяца родилось сто телят. Вследствие засухи, корм в этом году почти совершенно погиб, а сена от зимы осталось мало. Поэтому я отправил множество рабов с верблюдами в дальние равнины на восток, откуда они ежедневно возвращаются с большими возами сена, хотя и грубого сорта, но все же годного для корма. Стада пасутся это лето на склонах Загроша. При весенней стрижке было шесть тысяч овец и две тысячи коз; шерсть уже продана за восемь талантов. Что касается рабов, то вот как я придумал их устроить. В числе пленников, приведенных к нам два года тому назад, после войны, было много молодых людей. Я купил им жен у скивских купцов. Скивы продают всех своих женщин по очень низкой цене. Это отвратительные создания, говорящие на каком-то варварском языке, ню они очень сильны и выносливы, и я уверен, что они будут необыкновенно быстро плодиться и приносить большой барыш.
— Ты говоришь удивительно красно, — перебил его царь. — Но царице желательно знать некоторые подробности. Ты понимаешь, конечно, что в пограничной стране, как Экбатанская область, часто является необходимость защищать поля и стада от разбойников. Распорядился
— Пусть царь не гневается на своего слугу, — ответил без запинки Фраорт. — В Экбатане стоит многотысячное царское войско, и всадники постоянно объезжают страну. Я не вооружал рабов, предполагая, что мы находимся в полной безопасности под охраной царских воинов. Впрочем, если великий царь повелит мне…
— То ты окажешься в состоянии вооружить их немедленно, не правда ли? — прервал его Дарий. Он пристально вглядывался в Атоссу; ее лицо оставалось в тени.
— Нет, — возразил Фраорт, — ибо у нас нет оружия. Но если царь пожалует нам мечей и копий…
— К чему это? — спросила Атосса. Она совершенно успокоилась, увидав, что ей нечего опасаться промаха со стороны Фраорта. — На что мне военная сила для защиты поместий, находящихся в расстоянии дневного пути от царской крепости? Одна мысль о том, что они носят, оружие, сделает всех моих рабов лентяями и буянами. Оставьте им их заступы и плуги, пусть они работают в то время, как воины сражаются. Сколько всего-навсего у меня рабов, Фраорт?
— При последней переписи было четырнадцать тысяч семьсот пятьдесят мужчин, десять тысяч двести шестнадцать женщин и не менее пяти тысяч детей. Но я надеюсь…
— На что тебе такое множество? — спросил Дарий, круто повернувшись к царице.
— Многие из них выделывают ковры, — отвечал Фраорт. — Царица получает ежегодно пятьдесят талантов от продажи ковров.
— Все ковры в царских покоях сотканы в моих мастерских, — сказала с улыбкой Атосса. — Я занимаю видное место среди купцов.
— Но, ведь, я, вероятно, и не дешево заплатил тебе за них, — сказал царь, которому, наконец, наскучило вести этот допрос.
Дарий разочаровался при первом взгляде на Фраорта. Он думал увидеть сильного, решительного мужчину, которого легко привлечь к участию в бунте или государственном перевороте, затронув его честолюбие. Но перед ним предстал традиционный лукавый, сметливый мидийский купец, бледный и робкий, столь же мало способный на смелый захват верховной власти, как любой торгаш-еврей из Вавилона. Очевидно, он был простым орудием в руках царицы; Дарий досадливо топнул ногой при мысли о том, что, в конце концов, он, может быть, обманулся, и царица действительно писала Фраорту только по поводу своих поместий и не было причин опасаться восстания.
Дарий был горяч и стремителен. Его инстинктивные решения были по большей части справедливы, и он тотчас же, не задумываясь, приводил их в исполнение, но лукавство было ему совершенно чуждо, и он был плохим стратегом. Он всегда спешил действовать, не любил выжидать, и своим успехом был обязан этой необычайной быстроте. В первые три года своего царствования он выиграл девятнадцать битв и низложил девятерых самозванцев, но никогда не случалось ему открыть заговор или подавить восстание, прежде чем они успевали вспыхнуть. Поэтому он часто находился в руках Атоссы и нередко она сбивала его с толку своим умением скрывать хитрую ложь и своим удивительным спокойствием и хладнокровием в самых затруднительных обстоятельствах. В своем простосердечии он считал положительно невозможным для кого бы то ни было лгать, не обнаруживая ни малейшего смущения, и всякий раз, как он пытался поставить Атоссу в такие условия, что она должна бы, казалось, неизбежно выдать себя, он встречал с ее стороны непостижимую безмятежность, которую вынужден бывал приписать тому, что она права, как бы сильно ни говорила против нее очевидность.