Зоосити
Шрифт:
— Давай посмотрим, — говорит сангома. Его блестящий лоб идет складками от сосредоточенности; он как будто следует указаниям, полученным по телефону. Из всей кучи он выбирает тетрадку с песнями и мой блокнот. — Хорошо! — говорит он в трубку. Вытряхивает вырезки и откладывает блокнот в сторону. Телефон засовывает в карман и тут же вынимает из другого кармана зажигалку, подносит его к блокноту, чиркает…
— Что вы делаете?! — Я тянусь к тетрадке, но он отдергивает руку, держит ее над головой. Уголки страниц начинают коричневеть и загибаться в пламени.
— Помогаю тебе. — Огонь в его правой руке разгорается; обгорелые куски, как снежинки, хрустят по углам. — Ах, молодежь,
Я читаю слова на обгорелом куске бумаги, который летит вниз: «Будем веселиться, будем тусоваться, мы уже не дети, мы теперь свободны!» В огне корчится фотография: Сонг и С’бу на церемонии вручения музыкальных наград. На близнецах костюмы в полоску с подтяжками в стиле восьмидесятых и мягкие шляпы в тон.
Думисани вскрикивает и дует на пальцы, когда их лижет пламя. Обрывки еще горящей бумаги падают на циновку вокруг рассыпанных предметов и содержимого моей сумки. Он хлопает по язычкам пламени, затем собирает в кучку обрывки и кусочки, кладет себе на ладони.
Входит ученица; она несет деревянную ступку и пестик. В ступке, по-моему, земля и какие-то вонючие травы. Еще у нее на подносе жестяная кружка, одноразовый запечатанный шприц и двухлитровая пластиковая бутыль из-под кока-колы, наполненная чем-то густым, желтоватым. Она кланяется и уходит. Сангома высыпает в ступку обгорелые обрывки и долго растирает их пестиком. Протягивает мне одноразовый шприц в пластиковой упаковке.
— Мне нужна кровь. Не волнуйся, шприц совершенно стерильный. Достаточно одной капли! — Когда я вскрываю упаковку и подношу иглу к пальцу, он останавливает меня: — Не твоя. Зверя!
Я достаю из-за спины Ленивца. Он жалобно хнычет.
— Если боишься, я сам сделаю, — немного раздраженно предлагает сангома.
— Нет, ничего. Иди сюда, приятель. Сейчас я тебя уколю.
Ленивец протягивает лапу и отворачивается; я протыкаю ему тонкую кожу на предплечье. Через миг на меху выступает яркая капля крови. Сангома протягивает мне сухой лист, я промокаю им кровь. Сангома помещает окровавленный лист в ступку. Наконец, он подливает в смесь молочно-желтую жидкость из бутыли — то ли гной, то ли слизь, то ли непастеризованное кислое молоко. Даже не знаю, что хуже. Наверное, все дело в источнике. Полученную смесь он наливает в жестяную кружку.
— Это мути? Зелье?
— Оно не для лечения. Оно поможет тебе понять… Пей!
В свое время я выпила свою долю сомнительных жидкостей и еще больше дряни впустила в организм через кровоток. Как-то лет в пятнадцать я глотнула денатурата из бутыли — мы украли ее в подсобке художественного магазина. Дрянь оказалась страшная. Потом меня долго выворачивало наизнанку.
— Если вы думаете, что я стану это пить, вы ненормальный!
— Перестань сопротивляться! — говорит он и так резко прижимает жестяную кружку к моим губам, что я прокусываю губу. Ошеломленная, я глотаю; гадость стекает вниз по горлу. Она теплая, склизкая, горькая и сладкая, как раздавленные личинки, вышедшие из пищеварительной системы крысы. Как дерьмо, смерть и гниль, вместе взятые. Ленивец соскальзывает с моей спины; он как-то обмяк, словно мешок с утопленными котятами. Я падаю на четвереньки; задыхаюсь, кашляю, но из меня выходят только длинные нити слюны. Потом начинаются судороги.
Мне три года; я сижу в парке и ем мелкие розовые цветочки клевера. Они невыносимо горькие; я вздрагиваю всякий раз, как разжевываю очередной цветок. И все-таки тянусь за следующим. Тандо падает с горки; я замечаю это лишь краем глаза. Я слишком сосредоточена на том, что жую горькие цветочки.
Человек в резиновых перчатках и маске соскребает комочки мозга и кусочки черепа Тандо с куста маргариток.
Мои родители не приходят на процесс. Я пытаюсь дозвониться им с тюремного телефона-автомата; на экране мигают секунды, которые отсчитывают, сколько времени мне еще осталось, пока не закончатся деньги.
Я хожу туда-сюда у входа в отделение скорой помощи клиники имени Шарлотты Махеке, курю одну сигарету за другой — практически глотаю их. В голове одна-единственная мысль: «Только не умирай!» Я еще под кайфом и не замечаю, как от деревьев отделяются тени. Они все больше сгущаются. Так же в определенном состоянии ведут себя плесневые грибки: они собираются вместе, притягиваются, образуют гигантское сообщество. Только плесневые грибки распространяются не с таким жутким хлюпающим звуком — громким, словно небо вспарывает самолет. Плесневые грибки не являются по твою душу, чтобы утащить тебя во мрак.
Тандо — мой вечный спаситель, рыцарь на белом коне — тащит меня вниз по лестнице «Роскошных апартаментов Белэм», совсем не роскошных и далеко не апартаментов. Я упираюсь, то ругаю его, то бессмысленно хохочу. На нас тупо глазеют наркоманы; они стоят на пороге своих номеров, но никто не вмешивается — им в лом. Моим родителям тоже, видимо, надоело вытаскивать меня из дерьма.
— Мать твою, оставь меня в покое! — Я смеюсь и кричу, лягаюсь, пинаюсь, размахиваю руками. Брат толкает меня к новенькому «фольксвагену-поло», который он купил после того, как его повысили. — Почему ты не можешь оставить меня…
Сонгвеза красит ногти в ярко-алый цвет в своей безликой спальне. Закончив, она вытягивает ноги и рисует на внутренней стороне бедер узкие полоски, похожие на порезы.
Башни-близнецы… Всемирный торговый центр в Нью-Йорке? Только у самолетов, которые летают вокруг них, черные крылья с белой подпушкой и длинные острые клювы.
Куст маргариток примят; он хранит отпечаток тела Тандо. Я надеюсь увидеть след его фигуры, четкий, как в мультике, — с раскинутыми в стороны руками. Но вижу только мятый куст. Сломанные ветви. Оборванные листья. На белых лепестках пятна крови, как ржавчина.
«Где твои родители?» — спрашивает какая-то дама в супермаркете, опускаясь на колени, чтобы поговорить со мной. У нее добрые глаза, но на ее беджике написано: «Убийца! Убийца! Убийца!»
Из отделения скорой помощи выходят родители и ищут меня; они цепляются друг за друга, как будто силу притяжения отменили и они боятся улететь. Они не знают, как жить дальше. Они видят, что я уже все знаю. Я сижу на тротуаре, в красно-синем переливе проблескового маячка «скорой», вся дрожу, икаю от ужаса. У меня на груди Ленивец; он обнимает меня длинными лапами за плечи. Иудино объятие. Отлив отступил только на миг. Дал мне ощутить его сухое, жаркое дыхание.