Зоосити
Шрифт:
— Марк! — резко и хрипло окликает его Марабу с заднего сиденья.
— Нет, конечно нет… Как глупо с моей стороны! Не важно, Фелипе. То есть Жуан… Все равно. Пожалуйста, передай мистеру Хьюрону, что мы приехали. Если, конечно, ты ничего не имеешь против своей работы, милый.
— Слушаю, сэр!
Охранник с безучастным видом отступает на шаг назад от машины, что-то говорит в рацию и поднимает шлагбаум. «Мерседес» въезжает внутрь. Что-то в его движениях и отрывистой манере говорить подсказывает мне: перед нами бывший военный. У нас в Африке так бывает часто. Много войн. Много бывших солдат остается не у дел…
Машина
Здешние газоны аккуратнее, чем стрижка кое-где у порнозвезды. Поселок окружен десятиметровым бетонным забором; поверху забора тянется колючая проволока, по которой пущен ток. За этими стенами может случиться все, что угодно, а вы ничего и не узнаете. Может, для того их и возводили.
— Хьюрон… Оди Хьюрон? Его зовут как известного музыкального делягу?
— Продюсера, — поправляет меня Марабу.
— Помню, помню… Покойная Лили Нобомву работала на него?
— Трагическая потеря.
— Его, кажется, называли нашим Говардом Хьюзом? [11]
— Он — человек с положением. — Марабу элегантно передергивает плечами. Птица через секунду копирует ее жест, словно крылатый сиамский близнец.
Мы поворачиваем в тупик, проезжаем мимо открытого участка, заросшего травой, — такой стоит не меньше пяти миллионов, — и останавливаемся перед довольно низким забором из песчаника, увитого плющом — настоящим плющом. За металлическими коваными воротами виден ухоженный газон, а за ним — особняк работы сэра Герберта Бейкера, знаменитого английского архитектора. Судя по всему, особняк построен в самом начале двадцатого века. За домом высится невысокий холм, или коппие. На фоне лужаек холм, поросший лесом, выделяется, как волосатая бородавка на безупречно холеном лице.
11
Говард Хьюз (1905–1976) — американский промышленник-предприниматель, инженер, авиатор, режиссер, кинопродюсер, один из самых богатых людей в мире, известный своим эксцентричным поведением.
— Что мне надо найти? — спрашиваю я.
— Не что, а кого, — поправляет Марабу.
— Так кого же?
— Ах, милочка! «Терпенье — добродетель. Добродетель — дар»… — отвечает Марабу. Старый стишок в ее исполнении звучит немного странно.
Мальтиец досадливо морщится. Должно быть, они с Марабу привыкли пикироваться, как брат и сестра или супруги, прожившие вместе много лет. Во всяком случае, Марабу умолкает. Мальтиец говорит:
— Он славный, милочка. Тебе понравится.
— Главное — чтобы не пришлось искать собачонку, — говорю я.
— Гарантирую — никаких собачонок! — Мальтиец нажимает кнопку на пульте; железные ворота со скрипом открываются, и мы въезжаем в поместье.
Мы подъезжаем к дому сбоку и останавливаемся у пристройки — гаража на четыре машины. Гараж очень приземистый и уродливый; он вступает в явный диссонанс с творением сэра Герберта Бейкера. Одна из дверей открыта; за ней виден ухоженный
— Какой приветливый малый!
— По должности он вовсе не обязан быть приветливым, — отвечает Марабу. Она открывает заднюю дверцу и выскальзывает из машины, прижимая лысую голову Аиста к груди, чтобы он не ударился о дверцу.
Мальтиец не спешит вылезать; он барабанит большими пальцами по рулевому колесу.
— Идите-ка вы вперед. А я спрошу у Джона, не согласится ли он навести марафет на «мерседес», пока тут крутится с ведром.
— Его зовут Джеймс! — раздраженно поправляет его Марабу.
— Да все равно… Я вас догоню!
— Вход там! — Марабу ведет меня за угол, на дорожку.
Мы подходим к дому. Вблизи особняк кажется каким-то заброшенным. Между камнями проросли осот и одуванчики. У меня почему-то портится настроение. И лужайки здесь неухоженные, пожелтевшие. В жухлой траве гуляет одинокий ибис — ищет насекомых. Вдали, за дырявой сеткой, я вижу старый теннисный корт с потрескавшимся бетонным покрытием. Обвисшая сетка напоминает пивной животик бывшего спортсмена. В воздухе витает колдовской запах брунфельсии, которую называют еще «вчера-сегодня-завтра». Ее лиловые и белые цветки повсюду… Ленивец что-то недовольно клекочет. Я знаю, ему тоже не по себе. Он, как и я, чувствует себя заброшенным.
Из чистой вредности я пристаю к Марабу:
— И все-таки, чем конкретно вы занимаетесь? Что именно поставляете? Ценные кадры для крупных компаний? Антиквариат? Ведете переговоры по освобождению заложников?
— Все, что хотите… наша деятельность немного похожа на вашу, мисс Декабрь. — Аист издает гортанный клекот, отчего бородка на шее раскачивается.
— Ну хорошо… Назовите три ваших последних дела!
— Мы придерживаемся в своей работе принципа неразглашения и действуем крайне тактично… Надеюсь и вы тоже!
— Если хорошо платят — почему бы и нет, — соглашаюсь я. — Но может, хотя бы намекнете?
— Мы оказываем нашим клиентам разносторонние услуги. В том числе и услуги по сопровождению. Так, с некоторыми музыкантами мистера Хьюрона мы ездили в концертный тур. А недавно сопровождали одного подопечного на важные переговоры в Берлин…
— Такие услуги оказывают отделы по связям с общественностью в звукозаписывающих компаниях, а вы, кажется, уверяли, что занимаетесь какими-то поставками.
— До этого мы контрабандой ввезли из Испании партию распятий семнадцатого века в контейнере с керамической плиткой.
— Правда?!
— Возможно. А может быть, я нарочно вас обманываю, чтобы заинтриговать. Как вы проверите?
Мы подходим к тяжелой деревянной двери с витражным слуховым окошком. Марабу нажимает кнопку звонка. Мы слышим, как внутри дома эхом отдается звон колокольчика. Через секунду дверь распахивается. На пороге стоит коротко стриженная блондинка в ярко-красном брючном костюме. Кажется, она рада нас видеть; улыбается, как будто ей глотку щекочет солнечный луч.