Золотой саркофаг
Шрифт:
– Ничего, маленькая Тита. Это я немного отсидел ногу… Усни, сердечко мое, если сможешь. Я тебя постерегу.
Девушка почти мгновенно заснула, по-детски часто дыша. Квинтипор с одной стороны разгреб сено и повернулся лицом к отверстию. Ему было душно от жары и от горечи, вскипевшей еще у могилы Лоллия. Но там смятение девушки заглушило эту горечь, а здесь поцелуй снова открыл ей дорогу, глубоко потряс его. Suaviolum… Откуда Тита знает все это? Кто научил ее такой подробной классификации поцелуев? А история Салмакиды? Не Трулла же рассказала ей… Знает Марциала. С кем она читала его?.. Созвездие Кассиопеи… Кому
Девушка заворочалась, шаря вокруг.
– Где твоя рука? – прошептала она в полусне.
Взяв его руку, Тита зажала ее между ладонями. Совсем как в Александрии. Только на этот раз ее руки были горячи, а его – холодны, как лед. В скольких руках покоилась уже эта горячая ручка, на скольких грудях отдыхала уже эта головка, вот так вот, слегка посапывая? Впрочем, может быть, она уже всех забыла… Но нет! Все знает, все помнит. Наверно, в каждом ее поцелуе, в каждом объятии, в каждом взгляде кто-то продолжает жить. Тот… от кого она переняла какой-нибудь жест, на кого уже глядела такими глазами. Конечно, потому так разнообразна ее грация, так неповторимы ее взгляды, что всякий, кто был с ней, передал ей все, что было в нем лучшего. А кому первому довелось видеть то исполненное прелести порывистое движение, каким она сегодня в храме сравнила себя с богиней? От этой мысли душа его содрогнулась, как тело от долгого мучительного пребывания в скорченном состоянии.
– Ты здесь, Гранатовый Цветок? – открыла глаза Тита. – Какие у тебя холодные губы! Миленький, да ведь ты промок до нитки!
– Не беда, – ответил хриплым голосом юноша. – Дайка я посмотрю, что там наружи творится.
Он выполз очень осторожно – так, чтоб мокрое сено не свалилось на девушку. Дождь чуть покрапывал, и воз не трогался с места, очевидно, только потому, что хозяин его крепко спал под остатками разметанного ветром сена.
– Ну как? Пойдем?
– Дождь перестал, но ветер прямо валит с ног… Как бы нас не унес…
– Может, я помогу?
Он наклонился, а когда выпрямился, маленькая Тита уже висела у него на шее.
– Не бойся: с такой колодкой на шее ветер не сдвинет тебя с места.
Солнце уже закатилось, но было еще светло, так что Квинтипор хорошо видел беззаботно смеющееся личико и ясные глаза, сверкающие ярче и радостней, чем обычно.
«Они видят все, а что у меня в душе, через них не разглядишь», – вспомнилась первая встреча. Однако источник горечи начал уже успокаиваться. Пена гнева сошла, осталась только щемящая боль.
Пока они, не обмениваясь ни словом – на таком ветру не то что говорить, и кричать-то было бесполезно, – добрели до Байи, совсем стемнело. Окутанная черной вуалью Нокс, мать сна и смерти, гасила звезды на небе и лампы в виллах.
– А теперь ты пойдешь ко мне, – промолвила девушка, зябко прильнув к юноше, когда они
– Уже поздно, маленькая Тита, – нерешительно промолвил он.
– Что поздно? – стала она ласкаться к нему. – Поцеловать меня поздно?
– Ты ведь устала.
– Значит, глаза мои в темноте не светят? Если б ты их видел, так не сказал бы, что я устала. Как чудесно спала я у тебя на коленях! И хочу так же заснуть дома!.. Даже если никогда больше не проснусь! Понимаешь, мой мальчик?
Рука ее скользнула вверх по руке юноши, под зеленую одежду.
– Ты тоже замерз – не меньше меня! Кто согреет тебя, если ты уйдешь? И меня кто согреет, если ты меня покинешь?.. Неужели ты не понимаешь, Гранатовый Цветок, что ни тебя без меня, ни меня без тебя просто нет на свете?!
– Понимаю, маленькая Тита, – сдавленным голосом ответил юноша. – Ведь, кроме тебя, – у меня нет никого!
– А у меня, по-твоему, есть? – отдернула она свои руки. – Как ты думаешь, Гранатовый Цветок?
Несколько шагов она прошла вперед одна, потом вернулась.
– Пойдем же, пойдем! Ведь если Трулла спит, ее ничем не разбудишь, – потянула она юношу за собой.
Но тот отступил назад.
– Нет, маленькая Тита, не могу… Трулла…
– Труллы испугался? – жестко спросила она. – Да она за меня жизнь отдаст. У меня никогда не было от нее никаких тайн.
Кинжал не поразил бы сердце юноши с такой болью, как это безграничное доверие к старухе. От Труллы у нее никогда не было никаких тайн! Значит, было много-много тайн, о которых знает нянька!
– Нет. Я боюсь не Труллы, маленькая Тита.
– А ты ничего не бойся!.. Я, дочь цезаря, готова для тебя на все! Я целовала тебя на городском рынке. Целовала перед ликом Дианы. Если ты не побоишься, поцелую среди бела дня на крыше дворца, у всех на виду! Но ты боишься!
Таких речей юноша никогда еще от нее не слышал. Гордость, гнев, досада ослабили даже любовь.
– Только тебя боюсь я, – попробовал он поймать ее за руку.
Но она вырвала руку.
– Боишься меня! Когда я хочу вся, целиком быть твоей?
– Да, боюсь… потому что не знаю тебя.
Девушка рассмеялась каким-то воркующим смехом.
– Маленький мальчик! Да не будь ты таким трусишкой, давно бы мог меня узнать. Разве я прячусь от тебя?
– Ты прятала от меня душу свою, маленькая Тита, – с тихой печалью промолвил юноша.
– Душу?! – чуть слышно воскликнула девушка.
– Самую пугливую бабочку легче поймать. Сколько раз я тянулся к ней, и когда уж казалось – поймал, она опять порхала далеко-далеко. А где – мне неизвестно.
– Мою душу? – переспросила девушка.
– Да, маленькая Тита, я не знаю твоей души… А пока ее нет у меня на ладони, я не знаю, кто ты.
– Ну, такое еще никому не взбредало в голову! – расхохоталась она. – Я знала, что ты сумасбродный мальчишка, но таким все-таки не представляла… Спокойной ночи, Гранатовый Цветок!
Схватив руки юноши, она поцеловала сначала одну, потом другую, да так быстро, что он, пораженный, не успел даже помешать, и убежала. Она мгновенно исчезла из виду в потемках. Слышно было только, как ноги ее шлепали по лужам. А смех ее стоял у него в ушах, даже когда слуга, со светильником в руке, уже открывал ему двери.