Золотой дождь
Шрифт:
– Да, конечно, не понимаю. Но я очень ясно представляю себе одну скверную картину. Если ты не избавишься от этого потаскуна, то можешь через месяц погибнуть. У меня записаны названия и телефоны трех обществ помощи женщинам, которые страдают от насилия в семье.
– Насильственных действий!
– Совершенно точно. Ты относишься к таким женщинам. Келли, ты подвергаешься оскорбительному насилию. Вот этот синяк у тебя на лице – явное доказательство, что муж тебя бьет. Ты можешь получить помощь. Заполни документы
Она секунду обдумывает мой совет. В комнате тихо.
– Развод ничего не изменит. Я уже пыталась развестись.
– Когда?
– Пару месяцев назад. А ты не знал? Уверена, что сведения об этом сохранились в суде. Что толку от всех этих бумажек?
– И что с разводом?
– Я забрала заявление назад.
– Почему?
– Потому что устала от пинков, которыми он меня угощал. Он собирался меня убить, если я не заберу заявление. Он говорит, что любит меня.
– Все ясно. Можно тебя еще кое о чем спросить? У тебя есть отец или брат?
– А что?
– Потому что, если бы мою дочь избивал муж, я сломал бы ему шею.
– Отец ничего не знает. Мои родители еще никак не переварят бывшую беременность. Они никогда мне этого не простят. Они презирали Клиффа с того самого момента, как он вошел в нашу дверь, и, когда разразилась скандальная история с беременностью, они перестали общаться с нами. Я не разговаривала с родителями с тех пор, как уехала из дому.
– А брата у тебя нет?
– Нет. Нет никого, кто позаботился бы обо мне. И не было до сих пор.
Удар прямо в цель, и мне требуется время, чтобы собраться с духом.
– Я сделаю все, что хочешь, – отвечаю я. – Но ты должна заполнить документы на развод.
Она вытирает пальцами слезы, и я подаю ей салфетку со стола.
– Я не могу их заполнить.
– Но почему?
– Потому что он меня убьет. Он все время об этом твердит. Послушай, когда я написала первое заявление, у меня был адвокат-мошенник, я нашла его по объявлению. Я думала, все адвокаты одинаковые. А он решил, что будет очень умно, если Клиффу вручат повестку о разводе прямо на работе, перед его дружками по пьянке и бейсбольной команде. Клифф, конечно, был этим унижен. Тогда я впервые попала в больницу. Я забрала заявление о разводе через неделю, но он все время мне угрожает. Он убьет меня.
В ее глазах ясно читаются страх и ужас. Она слегка меняет положение и хмурится, словно чувствует в лодыжке острую боль. Келли стонет и просит:
– Ты можешь положить мне под ногу подушку?
Я вскакиваю.
– Конечно.
Она показывает на две пухлые подушки на стуле.
– Одну из них, – говорит она. И это, конечно, означает, что простыню надо снять.
Я подаю подушку. Она секунду медлит, оглядывается.
– И подай мне халат.
Я встаю, делаю неверный шаг и вручаю ей чистый халат.
– Нужна
– Нет, просто отвернись. – Она уже дергает кверху халат, что на ней, и старается снять его через голову. Я очень медленно отворачиваюсь.
Она не торопится. Она зачем-то, черт возьми, бросает грязный халат на пол, около меня. Она за моей спиной, меньше чем в пяти шагах, совершенно голая, если не считать трусиков и гипса. Я искренне верю, что, если вот сейчас обернусь и посмотрю на нее, она не станет возражать. И у меня кружится голова, когда я об этом думаю.
Я закрываю глаза и спрашиваю себя: что я здесь делаю?
– Руди, ты не подашь мне губку? – воркует Келли. – Она в ванной. Намочи ее в теплой воде. И пожалуйста, принеси полотенце.
Я поворачиваюсь. Она сидит посредине кровати, придерживая у груди тонкую простыню. Чистый халат лежит рядом.
Я не в силах не смотреть.
– Вон там, – кивает она.
Я делаю несколько шагов в крошечную ванную, где и нахожу губку. Я подставляю ее под струю воды и наблюдаю за Келли в зеркале над раковиной. Через щель в двери я могу разглядеть ее спину. Всю спину. Кожа у нее гладкая и смуглая, но между лопатками я вижу безобразный синяк.
И решаю, что помогу ей вымыться. Она ведь тоже этого хочет, я вижу. Она уязвлена всем случившимся и очень волнуется. И ей хочется пофлиртовать, и чтобы я видел ее тело. Я же весь дрожу и трепещу.
А затем слышу голоса. Вернулась медсестра. Она уже вовсю суетится и болтает, когда я вхожу в комнату. Она замолкает и усмехается, словно ей удалось нас застукать.
– Время вышло, – говорит она. – Уже почти одиннадцать тридцать. У нас здесь не гостиница. – Она выдергивает у меня губку. – Я сама помогу, а ты отсюда сматывайся.
Но я стою, улыбаюсь Келли и мечтаю о том, чтобы прикоснуться к ее ногам. Медсестра твердой рукой хватает меня за локоть и толкает к двери.
– Ступай, – ворчит она, делая вид, что сердится.
В три утра я проскальзываю через лужайку в гамак и в забытьи качаюсь в эту тихую ночь, глядя на звезды, мерцающие сквозь ветви и листья. Я вспоминаю каждое восхитительное движение Келли, слышу ее жалобный голос и мечтаю о ее ногах.
Мне выпало на долю защищать ее, ведь больше некому.
Она ждет, что я ее спасу и опять соберу по кусочкам. И так ясно и понятно нам обоим, что случится потом.
Я ощущаю ее цепкое прикосновение к своей шее и как на несколько драгоценных секунд она крепко прижалась ко мне.
Я чувствую ее легкое, как пушинка, тело, так уютно и естественно устроившееся у меня на руках.
Она хочет, чтобы я видел ее, чтобы вытирал ее губкой, намоченной теплой водой. Я знаю, она этого хочет. И завтра, вернее, сегодня вечером, я это намерен осуществить.