Золотой Демон
Шрифт:
— Ты, Филя, погоди, — сказал высокий, плотный ямщик, обладатель черной цыганистой бороды. Он выдвинулся в первый ряд, потеснив крикуна: и тот нехотя отступил. — Ефим Егорыч… На тебя, может, Филька и зря напустился, сгоряча, со страху, мы не сосунки, понимаем… Тракт он и есть тракт, место исхоженное… Только дела заворачиваются плохие… Эвон что от Ермолая осталось, смотреть боязно. Лошади опять же… Зараза, точно тебе говорю. Вчера лошадь пала, нынче вторая, да вдобавок на Ермолая перекинулось… А на кого она дальше переползет, знать невозможно… Хворь какая-то… Мало ли на свете хворей, про которые раньше и не слыхивали… Наподобие холеры или там чумы… Стало быть, и скотину, и человека
— Ну, а дальше-то что, Кондрат? — уныло спросил Мохов. — Куда клонишь?
— А ты не понял, Ефим Егорыч? Будем плестись — все перемрем. Выпрягаем лошадок, садимся верхами и прямиком до Пронского. Так-то до него верст с сотню, если плестись — два перехода. А если припустим…
— А возки с людьми ты куда денешь? — спросил Мохов, очевидно, преодолевший первую растерянность и собравшийся перехватить инициативу. — Там, чай, тоже крещеные…
— Возки? А пускай тоже скачут со всей мочи. Мы ж не звери, понимаем… Вот только сани с грузом побросать к чертовой матери, все до единого. Тогда припустим… А то все перемрем, на манер Ермолая…
— А ну-ка, ну-ка! — громыхнул Самолетов, неким непостижимым образом моментально оказавшийся в центре толпы и в центре внимания. — Кондратий Филиппыч, голова у тебя светлая, да дураку досталась, прости за прямоту!
— Это почему еще? — исподлобья уставился на него цыганообразный Кондрат. — Ты, Николай Флегонтыч, конечно, человек справный, тороватый, уважаемый… Сам видеть должен, что творится. Это зараза…
— Зараза у тебя будет, если к гулящим бабам сунешься! — гаркнул Самолетов. — А пока что не наводи панику на честной народ. — И, обращаясь уже к собравшимся, он заговорил спокойно, даже чуточку лениво, насмешливо: — Я-то вас держал за людей серьезных, с понятием, а вы… Эх вы, со страху кинулись неведомо куда… За первым крикуном кинулись… Хорошо. Давайте думать, что это незнакомая зараза наподобие холеры или моровой язвы… Так ведь любая зараза, сударкии мои, переходит от хворого на того, кто ближе всех… Или бывает по-другому? Что языки проглотили? Сами понимаете, что по-другому и не бывает… Вот и давайте подумаем. Будь это зараза, первым делом свалились бы две остальные лошади в Спирькиной упряжке, да и сам, пожалуй что, Спирька… А вот он, Спирька, стоит здоровехонек, глазами лупает, как сова в дупле, и лошади его, я вижу, целехоньки. И Васька, который сразу за Спирькой, и Федот, который впереди Спирьки, здоровехоньки, и лошади их тоже. А умер Ермолай, который ехал за шесть возов от Спирькиного… И вот еще что. Лошадь вчера волокли за ноги в снег… ага, те же Васька с Федотом в компании Силантия и Ивана. Рассуждая по-твоему, Кондратий, зараза первым делом должна была именно их взять и тюкнуть. Так ведь нет, все живехоньки. Что ж это за зараза такая диковинная, что она не самого близкого бьет, а скачет через полдюжины возов? А? Мозгами раскиньте сначала, а потом орите. Или я неправ?
Он переломил настрой толпы. Поручик видел, что на многих лицах обозначились признаки некоторой умственной деятельности. И кто-то проворчал:
— Дело говорит Николай Флегонтыч… Нешто такая зараза бывает? Нешто она себя так обозначает?
Несомненно, Самолетов уловил произведенный своей речью эффект. Продолжал громко, напористо:
— А теперь насчет Пронского. Ну какой смысл бросать все и верхами туда гнать? Даже если согласиться, что это зараза — но не верю я в заразу совершенно… Что там, в Пронском — волшебные лекари, которые от всех болезней лечат? С живой водой в ведрах? Да вы же, считай, за малым исключением, там бывали… Нет там ничего подобного, один фершал,
— Николай Флегонтыч! А все равно, надо сниматься побыстрее!
— Да кто ж спорит? Отъехать подальше, там оно, смотришь, как-нибудь само по себе и рассосется… Вот и шевелитесь. Лошадей поймайте, наконец, падаль эту оттащите на обочину… да и Ермолая, царствие ему небесное, надо бы убрать. Схожу за батюшкой, чтобы отпел по всем правилам… Ну, что стоите?
Словесно ему никто ничего не возразил — но все равно, ямщики, подталкивая друг друга локтями, не двигались с места. В толпе послышались шепотки.
— Ну, как дети малые! — рявкнул Самолетов.
И решительно пошел к возу твердой, энергичной походкой. Вставши рядом с облучком, картинно перекрестился, громко произнес:
— Царство тебе небесное, раб Божий!
Не колеблясь протянул руки, подхватил с облучка то, что там пребывало и, без усилий держа на руках, направился обратно. Лицо у него выглядело совершенно спокойным. Ближайшие ямщики попятились от купца с его жуткой ношей. Покосившись на них презрительно, Самолетов сошел с тракта, углубился в снег по колени, опустил ношу в сугроб. Вернувшись на дорогу, прикрикнул:
— Что, я и конскую падаль за вас таскать буду? Шевелись!
Несколько человек нехотя направились к лошади. Кто-то крикнул:
— Егор Ефимыч, ехать надо!
— Кто ж спорит? — сказал приободрившийся Мохов. — Лошадок запрягайте быстрее, от вас самих зависит…
И тут же добрая половина присутствующих кинулась помогать тем, кто ловил лошадей, покрикивая:
— Что пурхаетесь, как вареные!
— Слева, слева заходи, Иван, гони ее на тракт!
— Ого-го-го!
— Расходитесь уж по возкам, господа, — сказал Мохов. — Мне еще отца Прокопия звать, пусть что-нибудь там на скорую руку… Человек все же, не скотина… Ты тут присмотри пока, Саип.
И, ускоряя шаг, двинулся в голову обоза. Офицеры переглянулись, пристраиваясь следом.
— Надо же, какая чудасия, — произнес штабс-капитан Позин. — А впрочем, бывает… Вон, в шестьдесят втором случилось…
Самолетов на ходу извлек свой роскошный портсигар в полтора фунта золота, с синим сапфиром на крышке, окруженным бирюзой. Кинул в рот папиросу, помотал головой:
— Ощущение не из приятных. Он, господа, легче младенца… Невозможно и представить, что должно было с кряжистым мужиком произойти, чтобы он вот так скукожился…
— Смелый вы человек, Николай Флегонтович, — искренне сказал Савельев. — Не побоялись это на руки брать…
Самолетов покосился на него, хмыкнул:
— Да какая там смелость… Это вы, господа офицеры, навстречу пулям браво вышагиваете за всякие благородные идеи, за веру, царя и Отечество. А мы люди приземленные, вульгарные, ради пошлого интереса стараемся. Ну как же я мог допустить, чтобы они мои грузы бросили? Убыток вышел бы неописуемый. Тут и к черту в пасть полезешь, не то что покойничка таскать. Купчишки-с, что с нас взять? Поскольку…
Он невольно присел, втянув голову в плечи — когда сзади раздался единый многоголосый вопль, исполненный такого ужаса, что у поручика чуть волосы дыбом не встали.
Все трое обернулись — и застыли на месте. От хвоста обоза, словно лениво катящаяся волна, распространялось отчаянное лошадиное ржание и крики тех немногочисленных ямщиков, что оставались при возах. Толпа стояла, задрав головы, кто-то упал на колени, кто-то крестился. Невысоко над трактом, над возами, лошадьми и людьми неторопливо, со скоростью неспешно идущего человека, двигалось непонятное золотистое облако.