Золотое руно

Ашар Амеде

— Или умереть, — добавил Кадур.

— Это животное так закругляет мои мысли, что просто дрожь пробирает, — проворчал Коклико.

— Но он прав, — заметила принцесса. — надо не забывать, на что идешь.

— А что скажете вы, принцесса? — обратился к ней Сент-Эллис. — Только не забывайте, что я буду противен сам себе, если не поеду с вами.

— Оставайтесь здесь в качестве нашей последней надежды.

Голос его несколько изменился, когда он произнес:

— Хорошо, я повинуюсь. Но не говорите, что я вас никогда не любил. Ладно, я стану барышником и достану

лошадей. Деньги у меня есть, а с ними и одежда черногорца, которого мне пришлось убить в схватке. Теперь выберем место укрытия.

Они отправились к турецкому лагерю. Вскоре Угренок показал им лощину, где можно было укрыться с лошадьми.

Лощина шла между склонов холмов, покрытых густым лесом и кустарником. В ней мог спрятаться целый эскадрон. К ней вела тропинка, проложенная пастухами. Угренок сам пробежал по этой лощине, спасаясь от гнавшегося за ним часового.

Маркиз остановился на том месте, где тропинка спускалась в лощину.

— Ладно, — сказал Сент-Эллис — я останусь здесь и достану лошадей. Храни вас Господь!

Принцесса нагнулась к нему.

— Поцелуйте меня. — сказала она. — Если бы я не любила его, я бы любила вас.

Пошли дальше. По предложению Угренка договорились, что сигналить друг друга будут троекратным криком ночной совы.

— Этот мальчик хитер, как обезьяна, — заметил Коклико. — Так, что ли, Кадур?

— Так.

Спустя минуту, маркиз остался один. Он въехал в лощину, покрытую густой лесной тенью. Светало.

Через пару сотен шагов разделились попарно: Коклико с Угренком поехали в одну сторону, Кадур с принцессой — в другую. Высокий тополь, росший одиноко на краю поля, служил им приметой и указывал, в какой стороне лежит лощина.

Оставшись вдвоем с принцессой, араб замедлил шаг и обратился к своей спутнице.

— Согласившись ехать со мной, вы решились на все? — спросил он, делая ударение на последнем слове.

— Что значит «все»?

— Это значит не не отступить ни перед чем. Нас ждет случай, неизвестность… И как бы ни тяжелы были последствия, придется принимать их беспрекословно.

Слабый румянец покрыл щеки принцессы. Помедлив, она ответила серьезным тоном:

— Езжай, я следую за тобой.

Любовь… Ничем больше принцесса не руководствовалась, никакой большей силы в мире она не знала. Просто она была женщиной. В самом прекрасном и полном смысле слова.

Тем временем Югэ пребывал в тюрьме, где Брикетайль оставил его после пытки. И в тот момент, когда две пары его друзей двигались к лагерю, к нему в тюрьму пришел сей господин, веселый и бодрый.

— Ну как здоровье вашей милости этим утром? — спросил он. — Надеюсь, ночь провели недурно? Несколько некомфортные условия, но Венгрия, знаете ли далековата от Парижа. Не так ли?

Он сел на связку соломы.

— Не хотите ли побеседовать? Не хотите. Ну ладно, я поговорю и один. Вы, надеюсь, не забыли, что через час — два возобновится небольшая операция. Впрочем, у вас есть возможность сделать для турецкой армии то, что вы собирались сделать для французской

Бросить монету решкой, а не орлом. А немного сраму —

это же ерунда, поверьте.

— Вы, стало быть, об этом уже получили представление, — ответил Монтестрюк.

— А, вы заговорили… Тем лучше. Диалог всегда веселее монолога.

Брикетайль поудобнее расположился на соломе.

— Что же, поговорим о зигзагах судьбы. Вы уже не раз держали меня в своих руках, но выпускали на волю. Теперь я повторяю первую часть этой истории, но позвольте мне её не продолжать, как вы. вас не научили пользоваться моментом, и в этом наши различия с вами. Вообще то я вас понимаю: вы молоды, а приходится лишаться не только прекрасной и богатой невесты (Шиврю своего не упустит), но и жизни.

При имени Шиврю Югэ вздрогнул.

— Вам не нравится ваш соперник? Но у вас есть средство его опередить. Это доносительство — и вы возвращаетесь к Монлюсон свободным человеком. Захотите стать пашой — примите их веру. Отдадите мадемуазель Монлюсон султану — вы можете надеяться на все.

При этих словах Монтестрюк с отвращением отвернулся к стене.

— Молчание — знак согласия, говорят все. Я же толкую пословицу наоборот, как знак отказа. Тогда вспомним о нашем нетерпеливом друге Кьюперли. Ему, кажется, понравились вчерашние капли. Если заставить его ждать, он может сильно обидеться. Надо срочно ехать к нему.

Великий визирь уже ждал их на вчерашнем месте, вкушая варенье.

— Молодой человек не виноват, что опоздал, — произнес Брикетайль. — На минуту его посетил было добрый ангел, но потом опять взяли верх дурные инстинкты. Надеюсь, что, подвергнув его новому испытанию, можно открыть его душу раскаянию. Тем самым — по новой вере — мы совершим богоугодное дело. Ибо наш Бог всемилостив и и прощает раскаявшуюся душу даже самого закоренелого преступника.

Монтестрюк с презрением посмотрел на своего врага, сплюнул в его сторону, и отвернулся. Великий визирь с любопытством воззрился на Брикетайля. Тот весь побелел от злости.

— По нашей вере нераскаявшегося преступника ждет ад, — произнес он зловеще. — Но зачем тратить время на ожидания? Ад можно сделать и на земле…

Началось повторение вчерашнего процесса — капли воды снова стали падать с тяжелым стуком не голову Монтестрюка.

В это время в палатку вошел араб и с ним молодой невольник в белой одежде и с укрытым вуалью лицом. Араб подошел к визирю, в то время как невольник, словно в изнеможении, прислонился к столбу шатра.

— Ты кто? — спросил визирь.

— Узнаешь, когда мы останемся одни, — ответил Кадур, делая знак в сторону Брикетайля.

— Ты знаешь, что если кто меня беспокоит понапрасну, тот недолго этому радуется? — спросил визирь.

— Знаю.

Тут Брикетайль, вместо того, чтобы выйти, подошел к визирю.

— Берегись, — проговорил он быстро, обращаясь к нему, — ты их не знаешь. Может, они подосланы, чтобы убить тебя.

Кадур спокойно вынул из-за пояса саблю и пистолеты и бросил их на пол.

— Я безоружен, — пояснил он, а ты, великий визирь, если не выслушаешь меня, то в ближайшей битве об этом пожалеешь.