Золотое руно

Грейвс Роберт

Главный Жрец, родственник царя Пелия, с радостью услышал о решении Ясона вырвать Руно из рук чужеземцев. Он поведал юноше, что царь Ээт от долгого общения с начесанными дикарями-колхами и после женитьбы на таврической царевне-дикарке из Крыма вконец одичал и терпит в своей собственной семье обычаи, на которые и намекнуть стыдно в таком священном месте, как Додона.

–  Разве не ужасно, - спросил он, - как подумаешь, что Руно Зевса, одна из священнейших греческих реликвий, та самая, от которой зависит плодородие всей Фтиотиды, повешена грязными руками этого негодяя не где-нибудь, а в святилище Прометея, вора, укравшего огонь, открытого врага Зевса, которого колхи теперь отождествляют со своим исконным

Богом Войны? Позволь рассказать тебе об Ээте еще кое-что. Он - критянин по происхождению и претендует на то, что в нем течет царская кровь тех самых отличающихся противоестественными склонностями жриц Пасифаи, которые хвастались, что они неутолимы, то есть - похотливы, и люди верили, что они спаривались со священными быками. К тому же Ээт занимался колдовством, когда жил в Коринфе, а посвящен в это искусство он своей светловолосой сестрой Киркой. Почему они вдруг расстались и Кирка отплыла к отдаленному острову у берегов Истрии, а Ээт к восточному берегу Черного моря - загадка; но предполагают, что их разлуки потребовала Триединая Богиня в наказание за кровосмешение или какое-то иное преступление, которое они совершили вместе.

–  Священный, - сказал Ясон, - твой рассказ вызывает у меня в душе праведный гнев. Посовещайся для меня с твоим Богом, если желаешь, и позволь мне убедиться в его благосклонности.

Жрец отвечал:

–  Очистись крушиной, омойся в водах озера, воздержись от пищи, сними с себя все шерстяное и жди меня в дубовой роще завтра на рассвете.

Ясон сделал все, как ему было велено. Одетый только в облегающую кожаную рубаху и грубые сандалии, он явился в назначенное время и встал под сенью дубовой рощи. Священник был уже там в церемониальном платье из шерсти барана, с парой позолоченных завитых рогов, привязанных ко лбу, и с желтой ветвью в руке. Он взял Ясона за руку и сказал ему, чтобы тот ничего не боялся. Затем начал негромко насвистывать две-три ноты какой-то мелодии и помахивать ветвью, пока не повеял ветерок и не зашелестел листвой дуба, взметнув листья, рассеянные на земле и все кружа, кружа их, словно в ритуальном танце в честь Божества.

Продолжая помахивать ветвью, жрец насвистывал все громче и громче. Вскоре ветер завыл среди ветвей, и Ясону почудилось, будто он слышит, что листья поют хором: "Плыви, плыви, плыви с благословением Отца Зевса!" Когда жрец прекратил напевать, настало внезапное затишье, за которым последовал еще один яростный порыв ветра и отдаленный раскат грома. Затем над головами у них прозвучал треск, и вниз рухнула, кувыркаясь, густолистая ветвь, толщиной, примерно, с ногу человека, и легла к ногам Ясона.

Редко ниспосылался столь благоприятный знак какому-либо посетителю в этой роще, уверил Ясона Главный Жрец. Почистив ветвь серпом, чтобы удалить все литья и веточки, жрец любезно вложил ее в руку Ясону.

–  Это, - сказал он, - кусок священного дерева, его надо встроить в нос корабля, на котором ты поплывешь в Колхиду.

Ясон спросил:

–  Будет ли Бог настолько милостив, чтобы дать мне корабль?

Главный Жрец ответил:

–  Нет, Богиня Афина уже потрудилась, чтобы спасти тебя в море, пусть она позаботится и о строительстве корабля. У Отца Зевса полно других забот. Прошу тебя, скажи ей об этом.

Когда Ясон в приподнятом настроении вернулся к хижине, где остановился, его товарищ Аргус спросил его, уж не собрался ли он зазимовать в Додоне - их корабль уже отплыл домой, а другой вряд ли найдется. Может, он попытается совершить обратный путь в Иолк через горы?

Ясон ответил, что не может бездействовать всю зиму и что священная ветвь дуба Зевса будет ему защитой в любом путешествии. Аргус вызвался его сопровождать. Два дня спустя, неся мешки, набитые сушеным мясом, поджаренными желудями и другой грубой пищей,

они отправились в путь, двинувшись по долине бурной реки Арахтос, пока не дошли до усеянного камнями перевала, над которым нависла гора Лакмон. В горах стоял резкий холод и снег уже побелил вершины; по ночам они по очереди следили за костром. Когда ухали совы, Ясону в их крике слышалось не дурное пророчество, а вдохновенные возгласы птицы самой Богини Афины, а будучи посвященным в братство Леопардов, он равно не тревожился, слыша вой этих зверей, которые во множестве водятся на кручах Пинда. Но львиный рык ужасал его.

От перевала они повернули на восток, и шли, пока не достигли истоков Пенея. Пеней, в начале - небольшой ручей, который собирает притоки, спускаясь на плодородные равнины Фессалии, и наконец выбирается, став благородной рекой, к Эгейскому морю в Темпах между великой горой Олимп и горой Осса. В этой пустынной стране почти не водилось дичи, а Ясон, хотя и славился как охотник на склонах Пелиона, не был знаком с повадками зверей Пинда. Они с Аргусом затянули потуже пояса и сочли, что им повезло, когда на восьмой день подбили зайца и пришибли куропатку метко брошенными камнями. Их поддерживало сознание того, что они - под защитой множества богов, и наконец они увидали в отдалении хижину пастуха, близ которой паслись овцы, и поспешили к ней.

Раздался яростный лай, и молосский пес невероятных размеров метнулся к ним, оскалив желтые клыки, и, не медля ни секунды, прыгнул на Ясона, норовя перегрызть ему горло. Аргус вонзил копье в брюхо зверя, и пес, завыв, сдох. Пастух, который много лет прожил в этой глуши в полном одиночестве, выбежал из хижины и увидел Аргуса, пронзающего собаку копьем. Он схватил дротик и бросился на Аргуса, полный решимости отомстить за пса, своего единственного друга. Аргус еще не высвободил свое копье, которое застряло между собачьими ребрами, и был бы убит, если бы Ясон, который держал священную ветвь, не обрушил ее с треском на череп пастуха и не сбил несчастного с ног.

Они отнесли оглушенного пастуха в хижину и попытались привести его в чувство, брызгая ему в лицо холодной водой и сжигая перья у него под носом. Но когда послышалось его хриплое дыхание, поняли, что пастух вот-вот умрет. Они не на шутку встревожились, и каждый стал молча укорять другого, ибо они страшились, что дух мертвого, поскольку тот умер насильственной смертью, но не на войне, будет упорно преследовать их, пока за него не отомстят родичи. Они запачкали лица сажей из очага, надеясь, что дух не узнает их, приняв за эфиопов; и Аргус смыл в ручье кровь собаки, которая обрызгала ему руку.

Когда пастух испустил дух, они вырыли могилу там, где он упал, и похоронили его, в чем он был, положив рядом собаку, все время отворачивая лица, боясь, как бы дух не узнал их, даже несмотря на сажу и переговариваясь писклявыми голосами. Они навалили на могилу камней и совершили возлияние молоком и медом, которые нашли в хижине, чтобы умилостивить духа. Они не тронули ничего из имущества пастуха и, чтобы показать свои дружеские намерения, загнали его стало в овчарню и двинулись дальше.

Молча они прошли с милю или две, пока Ясона не озарила мысль. Он обернулся к Аргусу и сказал:

–  Благодарю тебя, дорогой товарищ, за то, что ты спас мое горло от клыков этой свирепой собаки.

Аргус был поражен, что убийца осмеливается заговорить так скоро после случившегося. Он ответил:

–  И я тебя благодарю, благородный князь, за то, что ты расправился с этим свирепым пастухом.

Ясон кротко сказал:

–  Ты не должен меня благодарить, сын Гестора. Не ты и не я убили пастуха. Это священная дубовая ветвь, которая нанесла удар. Пусть Отец Зевс целиком отвечает за свое деяние. Плечи его достаточно широки, чтобы выдержать ношу любого греха.