"Золотое руно"
Шрифт:
Оттуда, с крыши, он видел, как взлетали, нарождаясь, дневные летучие мыши, помахивая ему белыми ушами. Он слышал, как за городом, в полях, высыпали миллиарды тоненьких цветов, звон которых так же прекрасен, как их опущенные глаза. Он видел в облаках человечка с длинным клювом и потом узнал, что его зовут Озирис. Подрастая на горячей крыше, Саша блаженствовал на сладчайших волнах вялившихся здесь груш. Книги и груши так заполнили его густым наслаждением, что однажды он увидел миллион летающих тарелок, зависших над городом в виде груш, и опомнился от этого чуда тогда, когда они посыпались на землю. Весь двор и дом заполнились душистой парной мякотью, так что туда никак нельзя было сойти.
Дорогу пересекла тропинка и побежала в самом густом, темном и высоком лесу на свете. Над головой двигались тени, они, убегая в чащу, загорались гранями драгоценных камней, как будто деревья показывали Саше руки, унизанные перстнями. Сырой мох источал запах, а на каждой верхушке дерева спал маленький эльф. Трава вылизывала изумрудным языком его голые ноги - и все, сливаясь, наполняло и расширяло грудь тревожной лесной сладостью, когда он увидел реку и над ней небо. В этом окошке не было видно солнц, встающих над его сараем, - впервые он замер перед торжественной медлительностью небесного хода...
Саша взрослый, стоящий у окна, тоже смотрел оттуда на открывающиеся в просвете облака и сияющую млечную грудь воды. По ее трепетной, покрытой пупырышками поверхности, еле касаясь, летел прозрачный камышовый пух. В нем, выхваченное лучом света, трепетало на воде его сердце. Здесь тоже жили духи, но не было среди них духов смерти и здесь никто не мог умереть от тоски...
Сквозь чащу упал луч, осветив его пуховую головку и маленькие штанишки - крошечную фигурку, утопающую в горячем, неутолимом пространстве любви просто так...
– Мое бессмертие...
– думал он, смотря на черные тучи, закрывшие реку и волшебный лес, - оно уже было...
У него заныло сердце, он затосковал, бесцельно пошел по дому тем же путем, из одной комнаты в другую, которым с счастливым воем пробегал здесь час назад. Огромная тревога охватила его... Эти колоссальные планы - вот они, рядом - бьются у самого горла, восторгом заполняют его, готовые рвануть оттуда, но не могут, раздирая его болью, спотыкаясь о нелепый, непреодолимый факт материнского самоубийства. Почему? Он не мог оторваться от этого вопроса. И вдруг он понял: она что-то не принимала. Интуитивно он чувствовал, что не какая-то любовная передряга виновата в ее смерти, о ней бы он догадался, а, наверное, замешан этот бизнес, что-то, связанное с этим великим, таким нужным ему открытием.
– Что не принимала?
– спросил он в пространство.
Зажег свет, на часах было пять утра. Достал скрипку из футляра. "Понятно, что ни деньги, власть или слава... От них она не смогла бы отказаться, - подумал он.
– А что тогда?"
Он повозился со скрипкой, вытирая ее пальцем, трогая струны. "Эти эмбрионы?" - появилось слово, и ему сразу стало больно, как будто он уже знал, но не думал, забыл об этом обстоятельстве как-то случайно... Он взял смычок, но, подержав его, отложил в сторону. "Денег не захотела, что ли?
– ушел он в сторону.
– Откуда деньги возьмутся, если детей не перешагнешь?"
Этот вопрос возник так неожиданно, что у него в голове наступил полный хаос, потому что ясность и твердая логика его будущей жизни, принятая им, решенная ночью, внезапно достигнув совершенного смысла, поднялась и обрушилась на две половины, до основания разделив его голову: одна половина принимала, но уже не хотела, другая - еще хотела, но больше не принимала...
Он зажмурил глаза и ударил смычком.
Стены
Глава 19
Саша сидел на скамейке около бюро и приканчивал пачку сигарет. На газоне торчала табличка: "По газонам не ходить: трава не растет!" Саша разглядывал ее и решил, что, наверное, вышла описка. Налево от бюро, через небольшую площадь, два кафе соперничали друг с другом: "Горячий сплетник" и "Миллион долларов". Саша там не обедал, а ходил на другую сторону площади в хорошо ему знакомый "Треугольный сон". Кормили здесь вкусно, а под навесом пел один и тот же костлявый парень в черной нахлобучке вместо шляпы. Голос у него был сильный, бархатный, итальянскую песню он пел так, как сумел бы спеть только итальянец: печально, медово, взахлеб.
Давно надо было пойти поесть, но Саша впервые не связывал знакомую песню с обедом, а думал о сегодняшней ночи, своих вопросах, о том, что деловая часть эликсирного бизнеса теперь стала понятней, но он совсем не продвинулся в понимании материнского поступка... Он вспомнил, что хотел увидеть священника только после того, как разберет все бумаги, но сейчас почувствовал, что тянуть больше нельзя, надо ехать. Тот знал мать...
Саша ходил в церковь не часто, а по наитию. С отцом Михаилом не был знаком, он священников стеснялся. Мама, напротив, знала его и ходила в русскую церковь.
Вытащив записную книжку и телефон, он нажал на кнопку - телефон молчит. "Забыл зарядить! Зачем таскать его с собой?" - очень хотелось запустить его в мусорный бачок, но он сдержался. Надо искать автомат! Пришлось идти к проспекту; до него было близко, но ему показалось, что он шел по жаре целый час, а в телефон-автомат шагнул, как в духовку, застыв там, словно пронзенный шампуром. Трубку взяли сразу. Он назвал себя.
– Отец Михаил, мне нужно с вами переговорить.
– Завтра?
– А... сегодня?
– Приезжайте.
Машины шли плотным потоком, Саша встал у поребрика и вытянул руку. Такси не было, и тут ему пришло в голову, что наступило какое-то стремительное, небывалое пекло для этих мест. Он маялся около раскаленной дороги, а в ее дрожащая, убегающая вдаль перспектива была заполнена жаркими вспышками автомобильных дымов и перекрестьем их измученных вскриков. Время тянулось и тянулось, он не помнил, сколько он вглядывался в дымный серый огонь, испускаемый улицей... Над головой затарахтел маленький самолет - он тащил в небесах длинный транспарант: "Продается христианская мораль! Скидка - доллар штука!"