Шрифт:
Посвящается любимому сыну Ванечке...
Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.
Ф.И.Тютчев.
Глава 1
Белый пар струился по салону самолета, с тонким свистом вылетал из отверстий над головами, завиваясь холодными воронками и хлопьями, как снежные облака. Как очищение от того, что оставалось за бортом, как первый подъем к плывущему наверху миру. Пассажиры суетились, поднимая на полки коробки и сумки, отмахиваясь от холодных струй
Саша почему-то расхотел возвращаться в Великую Державу... Его взгляд скользил по разномастным самолетам, рассыпанным по аэродромным полям. Они напоминали мумии, в струнку вытянутые на спине, плотно упакованные в белое, с обтянутыми головами. Он смотрел на эти фантастические фигуры и чувствовал, что мир за границей аэродрома - что-то незначительное, угасающее, стремительно удаляющееся из сознания, как эта последняя европейская трава, кивающая ему головой в иллюминатор, а новая реальность стоит на пороге, только одним мазком обозначая себя...
Словно в подтверждение этих предчувствий, не поворачивая головы и не открывая глаз, длинные загадочные фигуры сдвинулись с мест, мягко закружились в разных направлениях, касаясь друг друга то пятками, то носами, огибая сараи, ангары, с хрустом раскрывая и продувая свои слежавшиеся крылья, - они словно искали и находили себе точное место, напрягаясь и страшась подготовки к большому прыжку. "Они уже не здесь, а в будущем", - подумал Саша и прижался к стеклу: самолет бесшумно кружил в лабиринте взлетных полос и, сделав новый круг, встал на старте, испуская мрачный рев. Кроме мощи, в его дрожи слышалось сомнение в намечаемом поступке. Заполненный волей своих седоков, он замыслил жадный подъем - неизвестно, присущий ли вообще человеку, и туда - где его, может быть, не ждут.
Внутри самолета все притихли, объединенные одним чувством. Пришла минута, когда человек делает шаг в наступающее будущее, когда всякий, даже не ведающий сомнения, покорён и охвачен таинственной силой, сейчас откроющей свое лицо.
Объятый ужасом, не в силах противиться приближающейся судьбе, самолет неистово взревел, сумеречной страстью проложив начало пути. Листки газет выпали из ослабевших рук пассажиров и усыпали проходы. Напряженная утроба самолета вспыхнула, яростью преодолевая собственный страх, в гуле и раскатах утверждая единую людскую волю. Ту, что ведет через наполненные змеями леса, снежные пики и кишащие пиратами океаны, ту, что во всяком взлете самолета напоминает человеку навсегда ушедшую молодость человеческой нации.
Самолет расстался с землей, и выше облаков открылась иная красота. Ничем не связанная с земным миром, она всякий раз удивляет поднявшихся к ней людей. Они смотрят в ее сторону через стекло и, скучая, засыпают, не зная, как понимать ее. Это отсутствие конкретности пугает человека. Он стремится придать ей знакомые контуры, называет ее облаками или дымкой, но всякий раз, чувствуя свое бессилие, отступает, не зная, что с ней делать. Человек не может принять ее вне своих объяснений, и только самолет, отдавшийся ей, усмиривший свой огненный жар страстей, принимает ее форму. Его усыпанное серебром совершенное тело - сияя красотой и покоем - кораблем плывет в миру посвященных, неся внутри спящих, закрывших на все глаза людей.
Подумав так, Саша оторвал взгляд от облаков и оглянулся на спящих соседей: ему стало интересно, что за люди в самолете, он встал и пошел по салону. Многие спали, а те, кто болтал, легко перекрывал шум двигателей. "Вот я и дома", - подумал он и вспомнил французскую толпу - какая тихая она оказалась! Словно никто не говорил в полный голос, так что, прилетев в Париж, он решил, что у него заложило с самолета уши. Хотя он понимал и говорил по-французски, но несколько дней не мог разобрать ничего. Ему захотелось рассказать это кому-нибудь, но почему-то он решил, что, может, и не надо... вдобавок из кресел глазели на его одежду. Это во Франции он стал одеваться элегантно - красиво, но все-таки неудобно, он одернул
Нужно было срочно приблизить свой внешний вид к роскоши летнего костюма цвета отлично выдержанного "Шардонне". Когда он выбирал галстук, у него, как бывало в лучшие минуты, внезапно случился прилив эстетизма: в обход всех мыслимых правил он купил галстук на одну ступень бледнее, чем костюм.
Бритва оказалась слишком острой для самолета, он пожалел, что не взял электрическую, ну, да тут уж ничего не поделаешь: не было в мире человека рассеяннее, чем Саша. Смыв кровь с лица, он выбрал на полочке лосьон и замазал десяток порезов. Вернулся в салон, чувствуя себя очищенным, новым и красивым.
Волосы он не причесал, а бритву забыл в туалете.
Прогулявшись по салону, Саша отправился в конец коридора, к двум окошкам и свободному пространству, где можно ходить, разминая ноги. Стемнело, высыпали звезды. Постояв здесь, посмотрев на них, он почувствовал, что, может быть, стоит в лучшей, гармонической точке своего путешествия... На черном небе показался какой-то серебристый шар. Заполненный звездами, он плавно двигался через небесный свод, а в его середине глубоко пульсировали звезды. Они втягивали и выбрасывали толчками сверкающий ледяной свет. "Вот это да...
– едва подумал он, как выше показался еще такой же.
– Какой красивый оптический феномен!" Звездные шары сияли жидким серебром, словно звезды смешались внутри них. Они плыли не спеша, один выше, другой ниже, в одном направлении по красивой дуге, и за линией горизонта пропали из глаз. В небе от них остался мерцающий след. Саша хотел позвать стюардессу или еще кого-нибудь, но тут увидел на верхушке светящегося шлейфа свою планету, Венеру. Он раньше не видел ее в этом месте. Рядом с ней почему-то двигалась другая планета. Он гадал и высчитывал, что это такое, и понял, что сейчас это может быть только Плутон. Такого не может быть, потому что глазами его не разглядеть, но Плутон увеличился, плыл по небу и пересек путь Венеры! Саша смотрел на это чудо и думал о том, что главные события в жизни происходят тогда, когда Плутон пересекает путь твоей планеты...
Кто-то дотронулся до его плеча. Он обернулся. Перед ним стояла красивая стюардесса, с гладко зачесанными волосами и длинными ресницами. Она очень странно смотрела на него, хлопая глазами.
– Там были красивые шары...
– заметил он, протянув руку к окошку. На небе не было ничего.
– Оптический эффект, - ответила она, явно не заинтересовавшись, - мы часто такие штуки видим.
Он хотел еще что-нибудь прибавить, но кивнул, что, дескать, и так все понятно. Но стюардесса не ушла, а потянула из кармана какой-то конверт и, колеблясь, подала его Саше.
– Мне?
Она кивнула головой. Он покрутил письмо. Яркий штемпель, обратный адрес города во Франции, где жила их семья, когда он был маленький, какая-то эмблема на марке в виде скрюченного эмбриона. Он удивленно посмотрел на девушку.
Она поняла его и протянула в большом сомнении, как будто сама не верила тому, что говорит:
– Принес-ли-и-и...
– У вас тут и почта есть?
На это предположение стюардесса так изумленно скривилась, что все стало ясно, а Саша машинально подумал, что человеку с таким красивым лицом не идет корчить рожи.