Золото тайги
Шрифт:
На следующий день в актовом зале, если можно было так назвать преобразованное помещение столовой со сдвинутыми к стенкам столами, проходило собрание. Женька с ужасом дожидался доклада Филатова, прокручивая в голове варианты своего покаяния и епитимьи, которую готов был на себя наложить. Но, к его удивлению, Александр Васильевич и словом не обмолвился о случившемся. Тогда в порыве отчаяния Женька вырвался из удерживающих его рук Генри, вскочил и крикнул:
– Александр Васильевич, ну почему вы молчите?
Взоры сидящих атомщиков обратились к никому не известному парню, едва закончившему университет.
– Почему
По стульям пронесся вздох удивления.
– О чем вы говорите, молодой человек? – с удивлением и строгостью в голосе произнес руководитель проекта.
– Под землей осталась взведенная ядерная бомба, товарищи, вот о чем!
– На чем основаны ваши утверждения?
– На показаниях сейсмографов.
– Извольте, Александр Васильевич, давайте все вместе взглянем на записи, которые вы мне принесли сегодня. – Борис Ильич поднялся.
– Да-да, вот они, – Филатов потряс над головой лентой сейсмографа и журналом регистрации.
– Ну-с, тут все в порядке, с утра ничего не поменялось. Где вы тут увидели доказательства своего громкого заявления, молодой человек?
Женька рванулся к столу, схватил ленту, присмотрелся, пытаясь увидеть вчерашний разбег на графиках, но не увидел его. В журнале тоже не было отметок о малой амплитуде. Женька оглянулся, судорожно ища глазами старого сейсмолога. Но и его не было.
– Сядьте, молодой человек. Вчера случайно лишнюю дозу не получили?
– Радиации? – непонимающе спросил Женька.
– Да нет, горячительного, – под общий смех поправил Борис Ильич. Женька посмотрел в глаза Александру Васильевичу, но тот отвел их. – Идите! Вам надо еще набираться опыта полевой работы, учиться правильно интерпретировать результаты исследований и учиться правильно пить! А теперь, товарищи, поговорим о более серьезных вещах – о причинах выброса продуктов распада на поверхность. Это тревожный для всех нас момент.
– Но… – хотел возразить нечего не понимающий Женька, а Генри уже вытаскивал его на улицу.
– Ты что, правда вчера перебрал? Что с тобой, Жентос? Несешь чушь какую-то, позор, стыдно. – Генри тряс его за отвороты распахнутого полушубка. – Даже если бы это было правдой, ты понимаешь, что ты бы меня подставил, я должен был проверять скважины перед началом эксперимента. Неужели ты хотел со мной так поступить, старик?
Женька неуверенно помотал головой.
– Так чего же ты?
– Генри, там пятнадцать килотонн взрывчатки. Если рванет, если кто-нибудь доберется, это же всё, катастрофа.
– Дурак, кто доберется? Там сто метров бетона.
– Надо сходить туда, посмотреть, может, заряд вообще выворотило взрывом.
– Куда, Жентос, тебе жить надоело? Там рентгены в час, тебе хватит десяти минут, чтобы зажариться. Иди домой, к Рите иди, успокойся.
И, несмотря на Женькины протесты, Генри потащил его мимо КПП в деревню, к дому Риты.
Свадьба прошла тихо, гости пришли немногочисленные: пара сотрудников из научного городка, пара учителей из школы, родня, что жила в деревне, да бабки со старичками, которые были постоянными посетителями всех деревенских событий, от партсобраний до похорон. Расписались молодые в Ныробе, туда их свозили по зимнику на вездеходе, водитель
Женьке было невесело, он отсидел номер, ерзая на стуле. Начальство, которое он позвал, не пришло, и это был дурной знак. Слушать его не хотели. Еще до свадьбы он обивал пороги руководства, писал докладные, отбивал телеграммы в Челябинск-семьдесят, но ответа не получал. Задумал отправить письмо самому министру среднего машиностроения, но Генри, постучав ему по лбу, предупредил:
– Жентос, ты на «среднюю машу» сейчас наехать хочешь? Думай, что делаешь. Тебе к чему это? Псих! Вот туда тебя и отправят, в психушку, поверь моему слову. Сиди тихо!
Но тихо Женька сидеть не мог, чем изрядно попортил себе жизнь. Во-первых, полагалось молодоженам отдельное жилье, но строгий Петр Иваныч, распоряжавшийся жильем и талонами, грустно покачал головой: мол, не жди. Во-вторых, лишили премии за эксперимент, а это была существенная сумма. Ну а в-третьих, Женька все же написал письмо министру товарищу Славскому и получил ответ в виде объединенного комсомольского и партийного собрания Института приборостроения, на котором комсомольцы и коммунисты ответственного предприятия вынесли общественное порицание действиям сотрудника института Евгения Артамонова, подрывающего устои советской физической науки, лжесвидетельствующего об ошибках эксперимента, нарушающего субординацию и отвлекающего важных работников Минсредмаша от задач, поставленных перед ними партией и правительством. Из комсомола его исключили единогласно.
– Ну что, добился? – вопрошал его после Генри, наливая коньяк. – Сейчас тебя из НИИ попрут, потом с кафедры. Ты же понимаешь, что исключенного никуда не возьмут и ничего не доверят? У тебя одна дорога – езжай в ЦК ВЛКСМ, подавай прошение о восстановлении в комсомоле. Разберутся, я пока попрошу батю, он спустит вопрос на тормозах. Восстановят, там сразу в партию заявление. И молчи, старик, уже наговорил!
Женька скрипел зубами, но мотал головой.
– Ну и дурак ты! – в сердцах бросил Генри и больше с ним не разговаривал. Рита тоже просила Женю быть благоразумным, шептала ему на ухо «не надо», но ничего не действовало. Спустя пару месяцев, уже в мае, пришел приказ об увольнении Женьки из НИИ. Рита начала собирать вещи, готовясь уехать в Ленинград с ним, но Женька не торопился. Переехав к ней в дом, он как-то раз, глядя ей в глаза, попросил:
– Ритуля, помоги мне. Мне деда вашего юродивого увидеть надо.
– Зачем он тебе?
– Мне на площадку пройти надо, а там охрана. Я сунулся с леса – там топь, болота. Спросил у ваших охотников – они сказали, что не поведут, топко становится, снег тает. Сказали, что только дед все дороги знает. Как его найти?
– Вот неугомонный. Обычно дед сам приходит. Сейчас у мамы спрошу.
Мать Риты покачала головой:
– В тайге где-то живет, то ли на Ларевке, то ли в верхах Березовки. Попробуй на север, на Ларевку выйти, там деревня была, щас уж никто не живет. Можа, там?