Золото Стеньки
Шрифт:
Когда всё было налажено, мы засели у Камышина, ждали вестей и дико скучали. Спустя неделю даже Трубецкой, кажется, был готов завыть на луну, но он нашел спасение в беседах с Байлем — они обсуждали строительство и обустройство крепостей, а заодно — достоинства и недостатки «итальянских обводов», как шотландец называл звездчатую крепость. Поначалу я их слушал с интересом — всё-таки любопытно было присутствовать при самом начале применения укреплений этого типа на Руси, но потом бесконечные равелины, бастионы и редюиты мне поднадоели, и я оставил эту тему профессионалам.
Именно тогда я понял, что такое настоящий мандраж. Это оказалось сильным испытанием
В принципе, царь — если он действительно сильно переживал за сына — должен был быть последовательным. То есть после прочтения моего отказа исполнять его волю и возвращаться в Москву ему следовало как минимум отписать всем воеводам по Волге приказ — задержать царевича и оправить его с ближайшим корабликом в сторону столицы. Был и ещё один вариант — послать пяток стругов со стремянными стрельцами и парочкой доверенных бояр, которые и донесут до меня, как нехорошо не слушаться родителя.
Но дни шли, а ничего не случалось — воевода Панов вел прежний полусонный образ жизни, гоняя вверенный ему персонал по неведомому мне плану, а струги с царскими вымпелами из-за острова на стрежень не выплывали. Мой мандраж от этого меньше не становился — если я расслаблялся, меня начинало по-настоящему колотить, словно от какой-то неведомой болячки. И колотило так сильно, что я не мог ни писать, ни рисовать, ни читать — да и просто сидеть толком не мог, не говоря уже ходьбу. Приходилось лежать и успокаивать себя мантрой, которой меня обучил один сокурсник, специализировавшийся на музыке Beatles — то есть пытался до просветления повторять про себя фразу «Джай Гуру Дева Ом». Правда, просветление так и не наступало, но хоть какая-то связь с прежней жизнью действовала отрезвляюще. [1]
Ещё помогала водка — это обнаружилось совершенно случайно, — но злоупотреблять этим народным средством я не стал, помня, что неокрепшие подростковые организмы очень быстро скатываются в натуральный алкоголизм. Ну а становиться алкоголиком за двадцать лет до Петра мне очень не хотелось.
* * *
Первым всё-таки успел царь. Письмо от него пришло в конце первой недели августа, но уже по тому, что доставил его гонец из Саратова, я понял, что гроза миновала. Так и оказалось — Алексей Михайлович по-отечески мягко пенял мне, что я не послушал царскую волю, но, в принципе, давал добро на продолжение моего похода. Про наши с Трубецким выкладки насчет хронологии и направления пути вторжения турецкого султана в письме не было ни слова, но я надеялся, что и они не останутся без внимания — было бы неплохо усилить киевский гарнизон и разместить несколько боеспособных частей в достаточной близости от переправ. И нужно это было не для того, чтобы сражаться с султаном и его янычарами, а чтобы те полностью сосредоточились на правобережных казаках и поляках, а к нам и не думали лезть. Но всё это было дело будущего, хотя и не такого далекого, как хотелось.
Насколько я помнил, большая война на правобережье Украины начнется через три года — в 1672-м султан двинет своих янычар на покорение тамошних обитателей. Для России это превратится в несколько Чигиринских походов — не слишком удачных в военном плане, растянутых лет на восемь, которые будет заканчивать уже царь Федор. Впрочем, принадлежность нам Киева удастся отстоять, а заодно получить серьезный людской прибыток — беглецов с объятого войной правого берега Днепра будет великое множество. Конечно, было бы неплохо
Впрочем, ещё во время рисования своего плана южного Поволжья я внезапно осознал то, что царь и его ближние бояре знали и так, а царевич Алексей просто не понимал в силу возраста. Сейчас южные границы Русского царства смело рисовались по Днепру и Самаре, потом сворачивали к Дону и уходили вниз вплоть до Терека, чтобы упереться в Каспийское море, где границу оберегал Терской городок. На самом деле всё было не так радужно. Экспансия на юг шла двумя «языками» — один был ограничен с востока линией Тамбов-Воронеж-Валуйки, а другой занимал пространство от реки Мокши на западе и через Пензу добирался до Саратова.
Была цепь небольших укрепленных городков по Волге, которая не так давно дотянулась до Астрахани и в первом приближении обеспечила некоторую безопасность здешнего плавания. Но именно что — в первом приближении. В 1670-м Разин наглядно доказал, что эта часть России вовсе не защищена от лихих людишек. Ошибки этого «приближения» центральное правительство будет исправлять долго — будет ещё Булавин при Петре, а потом и Емельян Пугачев, который при Екатерине Второй вообще чуть ли не всю нижнюю Волгу под себя подомнет и Урал захватит.
Ну а между Волгой и Северским Донцом, на котором стояли крепости Слободской Украины, ниже Пензы-Тамбова-Воронежа, сейчас не было ничего. Ни городков, ни сёл, ни деревень — сплошная пустыня, кое-где заполненная донскими казаками, причем в основном голутвенными, то есть беглыми холопами и нищими. А ещё южнее кочуют пришлые калмыки, которые как-то делят степь с враждебными России ногаями. Про заволжье и говорить бессмысленно — там русские встречаются настолько редко, что только в самых смелых мечтах та огромная территория включается в состав государства. Даже Яик ещё не наш — до основания Оренбурга это было место постоянных стычек казаков и стрельцов с большими ногаями, а не освоенное место.
В общем, России сейчас было не до внешних экспансий, хотя, думаю, купцы не отказались бы от Риги — им жизненно нужен был выход к Балтийскому морю. Но Ригу можно было забрать только через новую войну со Швецией, для которой нужно собственное серебро и, желательно, золото. Ну а пока Нерчинск ещё не вышел на промышленное производство ценного металла, надо было осваивать то, на что больше никто не претендует — то есть междуречье Днепра и Волги вплоть до Терека. Это тоже требует ресурсов — денежных и людских, но не так много, как настоящая война, на которой стреляют из пушек и мушкетов.
И Приамурье защищать сейчас некем — даже если нагнать в Албазин тысячи стрельцов и казаков, цинские войска не дадут там нормально ни сеять, ни собирать урожай. А ценность тех земель, которую я понимал хорошо, совсем не очевидна Алексею Михайловичу и его боярам, так что про огромное войско, которое нужно отправить за тридевять земель, лучше и не заикаться.
В целом, вызовов у государства было много. Я точно знал о ближайшем — то есть о Разине и его восстании — и собирался справиться хотя бы с этим. И был благодарен царю, который не стал упорствовать в своем желании вернуть меня в Москву. Почему-то я был уверен, что в одиночку Трубецкой местных не пробьёт — найдутся другие бояре, породовитее, которые выскочку точно слушать не станут.