Золото Блубёрда
Шрифт:
Ботинки Илсы хрустели по осколкам стекла и керамики, когда она пробиралась в гостиную, где диван был перевернут на спинку. Все подушки были разрезаны, обивка разошлась, обнажив пожелтевшую поролоновую набивку.
Телевизор был перевернут, концы черного шнура едва держались за розетку. Кофейный столик треснул посередине. Куча наколотых дров у камина была разбросана по всему помещению.
— Зачем кому-то понадобилось это делать? — прошептала она.
— Я не знаю. — Я присел на корточки, поднимая телефон. Он был снят с подставки, спиральный шнур растянулся так сильно,
Ярость, которую я испытывал ранее, вернулась с удвоенной силой. Теперь, когда я был здесь, с ней, она стала еще сильнее. Без сомнения, ублюдок, который это сделал, заплатит за это.
Как-то вечером Илса сказала мне, что у нее не так уж много друзей. Но враг, который прибегнет к такому? Это кричало о незрелости. Эмоциях. Мести.
Должно быть, это был взбешенный студент. Какой-то мальчишка, одержимый идеей наказать ее.
Она прошла вглубь гостиной, наклонилась, чтобы поднять разбитую рамку для фотографии и стряхнуть осколки стекла. На выцветшей фотографии, которую она достала, она была запечатлена ребенком, у нее не хватало двух передних зубов, когда она улыбалась в камеру, держа в руках пойманную рыбу. Я скривил губы, когда заметила слезинку в уголке ее глаза.
— Мне жаль, Илса, — сказал я.
— Я думаю… — Она медленно повернулась кругом, осматривая разрушения. Ее дух, ее упорство и сила увядали у меня на глазах, пока ее лицо не стало пустым и отстраненным. Как будто она смотрела, как разрушили чей-то чужой дом, а не ее собственный. Она не закончила фразу, потому что поставила разбитую рамку и понесла фотографию в свою спальню.
Там было так же плохо, как и во всем доме. Ее одежда была сорвана с вешалок. Из ящиков комода вытащили нижнее белье. То, что кто-то трогал ее лифчики и трусики, только разожгло мою закипающую ярость, но я сдержал этот гнев.
Завтра утром, во время моей ежедневной тренировки в тренажерном зале участка, я выплесну его на тяжелом мешке.
Илсе не нужно было, чтобы вдобавок ко всему я терял самообладание.
Я стоял на пороге спальни, наблюдая, как она собирает с пола одежду и запихивает ее в чемодан, который поставила на кровать. Матрас был отброшен к стене, из него торчали пружины и набивка.
— Что тебе еще нужно? — спросил я. — Позволь мне помочь.
— Я даже не знаю. — Она прекратила собирать вещи, осматривая комнату. В одной руке она держала туфли на высоком каблуке, в другой — спортивные штаны, когда ее взгляд переместился на стену за кроватью. — В другой комнате есть маленькая белая коробка. В сундуке. Это папин прах. Если он еще цел…
Слезы вновь навернулись на глаза, а все ее тело содрогнулось. Вероятно, при мысли о том, что кто-то мог разбросать останки ее отца по спальне.
— Они не открывали его. Я принесу.
Ее тело поникло.
— Спасибо.
— Что-нибудь еще?
— Нет. — Она вернулась к сбору своих вещей, а я направился в спальню Айка. Здесь был такой же беспорядок, как и во всем остальном доме, но в воздухе чувствовался затхлый привкус,
Одежда Айка была вырвана из шкафа, матрас перевернут и изрезан. Все, что он хранил в кедровом сундуке у изножья кровати, было разбросано по комнате. За исключением коробки, которая была нужна Илсе. Она все еще лежала на дне сундука.
Человек, который это сделал, вероятно, прочитал надпись «Крематорий» и отступил. Или же он заглянул под крышку и понял, что пластиковый пакет, лежащий внутри коробки, наполнен не грязью, а пеплом.
Я сунул ее под мышку, затем направился обратно к двери, переступая через книги, одеяла и смятые пуховые подушки, и встретила Илсу в прихожей.
Она выносила из своей комнаты переполненный чемодан.
— Я возьму это.
Она отпустила его, как будто ручка была горячей, и направилась в ванную, чтобы продолжить сборы.
К тому времени, как я погрузил коробку и чемодан в «Бронко», она закончила и вышла за дверь с сумками на каждом плече. Она старалась не встречаться со мной взглядом, пока шла к грузовику Айка.
— Черт, — пробормотал я, подбегая, чтобы взять сумки. — Подожди.
— Мне нужна машина, Каси. Я не могу… — Ее внимание привлекло заднее колесо, и она внимательно осмотрела его.
Чего она не заметила, когда мы подъехали, так это покрышек. Все четыре были порезаны, а сиденье внутри разрезано на части. Они прокололи шины и «Рэббиту».
Отчаяние, отразившееся на ее прекрасном лице, было невыносимым, как будто кто-то сжал мое сердце в кулак и не переставал сжимать.
Подбородок Илсы задрожал, и она не пыталась остановить слезы, которые градом катились по ее щекам. Сумки соскользнули с ее плеч и шлепнулись на снег.
— Все будет хорошо. — Я взял ее лицо в свои ладони, обхватив их большими пальцами. — Я уже позвонил в гараж. Они приедут завтра, чтобы пригнать грузовик в город. Мы все починим. Мы приведем дом в порядок. Я знаю, что это плохо, но все будет хорошо.
Она кивнула, но слезы потекли еще быстрее, и у нее вырвалось прерывистое рыдание. Она прикрыла рот рукой, чтобы заглушить следующее.
Я прижал ее к своей груди, крепко держа, пока она плакала. Что мне сказать? Казалось, что чтобы я не сказал этого будет недостаточно, поэтому я просто обнял ее и поцеловал в макушку.
Она дала себе всего несколько мгновений на то, чтобы выплакаться, прежде чем высвободилась из моих объятий.
Я держал ее за локти, готовый подхватить на случай, если она рухнет на колени. Но мне следовало знать об этом заранее. Илса была не из тех, кто сдается.
Она насухо вытерла лицо и шмыгнула носом, расправила плечи и наклонилась, чтобы поднять свои сумки.
— Я возьму. — Я подхватил их и последовал за ней к «Бронко».
Когда я загружал остальное на заднее сиденье, Илса забралась внутрь и слишком сильно захлопнула дверцу.
Яростная гримаса на ее лице говорила о том, что мы закончили грустную часть дня. Слезы, скорее всего, вернутся. Это было такое насилие, которое будет преследовать её годами. Но если она хотела злиться сейчас, я приму этот гнев.