Золотая бабушка

Грэнди С

Заходим, значит, в бар в два часа дня, отчего бармены напрочь обалдели. Заказываем сухое красное вино, садимся напротив друг друга и, задыхаясь, говорим обо всём на свете. Удивительно, но только через часа два нашего общения мы коснулись планов Высших сила на нас обеих.

— Оля, что же делает такая девушка красивая у памятника старому хрычу? — спросила Любовь Михална.

— Да, Любовь Михална. Хорошо, что Перхин умер, он бы не пережил вашего отказа. Старый хрыч, хах.

— А он и не пережил.

— Только не говорите, что вам больше ста лет.

— Куда там, девочка моя, по ощущениям мне все двести. Устала, чёрт бы всё побрал! Вот умру и заживу.

— Зачем же вы

так, Любовь Михална, ваша жизнь ведь ещё не закончилась.

Она ласково улыбнулась.

— Ну, да. И что же у тебя со старым хрычом?

— Этого старого хрыча сделал мой папа, вот решила съездить глянуть, на что он променял общение с дочерью.

Я запомнила навсегда выражение лица Любови Михалны в этот момент: оно побелело и вытянулось, точно я не человек, а призрак какой-то. Женщина застыла и уже не так крепко держала мою руку.

— А вы почему здесь? Знаете папу?

— Знаю, — кивнула она.

— Интересное совпадение? А откуда?

— Вместе ходили на концерт «Машины времени».

Больше я не спрашивала её, хотя мне очень хотелось узнать подробности. Мы перевели тему на шутки о Репина, где я на тот момент закончила третий курс, как оказалось, Любовь Михална проучилась там два года. Но у меня остался осадок: загадка, покрытая туманом, что связывало Любовь Михалну и отца.

Вернёмся к нашим братьям-трубачам. Всё это время, пока мы общались с Любовью Михалной, они шли позади, словно секьюрити. Такие грозные — аж лица лопались. Со мной никто из них на заговаривал, хотя Толик постоянно смотрел в мою сторону. Кажется, я уже тогда ему понравилась, но в моей жизни было достаточно проблем и без мужского внимания. Например, я книгу собиралась писать, но всё никак не могла начать, потому что не было подходящего сюжета, мотивации, да и слог мой простоват.

Да, давайте немного поговорим об авторе этой истории, отдадим дань несостоявшемуся биографическому роману о моей жизни. Я вот полюбила литературу в 13 лет, когда прочитала девчачьи детективы. Там крутые девчонки расследовали дела о воровстве и убийствах. Потом в мою жизнь вошел Стайн с его подростковыми ужастиками — сердце было потеряна навсегда. Однако, когда ты растешь в доме художников, твоя судьба предрешена. Не самая худшая участь, и всё же грустно.

Но рисовала я всегда лучше, чем писала литературные произведения. О чём мы говорим, если за сочинения в школе мне порой с трудом ставили четверку. Да и не умела я рассказывать истории «художественно». Дичь. Зачем? Это поэзия или музыка должны услаждать уши, а проза с болью вонзаться в грудь, разрывая все прошлые убеждения. Впрочем, наверное, я просто лишена таланта писать красиво. И я настолько себя в этом убедила, что даже никогда не пробовала.

Что изменилось с тех пор? Читайте дальше.

После неловких вопросов о моём отце, Любовь Михална трудно шла на контакт. Тут даже парни начали вступать в разговор, чтобы разрядить обстановку. И это получилось. Вообще у Толика была магическая способность переключать внимание людей. Скажу так: в питерской «Угрюмочной» в этот день нам бы бесплатно точно не налили, а выставили бы счёт в два раза больше. Смеялись много — челюсти сводило. Уже плохо помню суть разговора, но пришли мы к тому, что у парней, оказывается, группа. И меня понесло. Говорят, людей больше всего оскорбляет то, что их раздражает в самих себе. Думаю, в этом много правды. Когда Толик сказал, что они не могут зарабатывать своей музыкой, делом своей жизни, я взбесилась и начала спорить. Найдите хотя бы маленький фан-клуб просто, даже если вам кажется, что песни отстой.

— Важно просто, чтобы твоя аудитория тебя услышала!

— Люди не буду слушать говно, — уверял Толик.

— Люди

тем каждый день и занимаются, что слушают говно. И я говорю не только о музыке, я говорю о политике, плохих книгах, убогих выставках. На этом строится масс-культура.

— Окей, но не всё же говно становится популярным говном.

— Да, только те, кто действуют становятся популярными.

— А если я не хочу писать говно, то мне умереть на нелюбимой работе?

— Как вариант. Или взять себя в руки и понять, что для кого-то ты всё равно будешь говном, но найдётся процент людей, который будут считать тебя гениальным. И если этот процент сумеет убедить других, что ты гениален — дело в шляпе.

— Это так сложно, я ничего не понимаю.

— Тебе не надо понимать, надо идти и петь.

— Ага, — Толик рассмеялся, — может, прямо здесь?

— Можно организовать, — уже успевшая заскучать Любовь Михална встрепенулась.

— Вы серьёзно? — Толик запаниковал.

— Нет таких дверей, которые не может открыть старушечий скандал. Бегите в машину за гитарами.

Толик сидел на месте, а вот Витася ринулся. Он вообще слушал Любовь Михалну беспрекословно, она внушала ему уважение. Наверное, дело было всё-таки в еде, которая всегда появлялась перед Витасей, как только он садился за стол. Хоп! Перед ним тарелка борща. Магия — не иначе.

Гитары были уже в руках у Толика. Причём зачем-то Витася вручил другу обе… Видимо, нервяк даже на здоровяках отражается. А Любовь Михална уже договаривалась о выступлении. Брала на абордаж какого-то очень неуверенного менеджера. Она упёрлась в «мой внук хочет играть», и против этого не попрёшь. Говорит, что даже денег с заведения не потребует, а могла бы и коллектором подработать. Но Любовь Михална решила, что это как-то очень стыдно для гордого провинциала. Так что дрожащий от страха тощий администратор даже раскланялся перед волевой старухой, которая проявила настоящее великодушие, не снимая с него последние штаны.

Вопросы Любовь Михална решать умела, некогда у неё в подчинении была орава сибирских мужиков, так что с какими-то ресторанными доходягами не справиться было бы просто стыдно. Ей-богу.

Надо ли мне говорить, что Толик трясся хуже всякого чихухуа? Я протянула ему граненный стакан.

— Пей.

— Что это?

— Лучше тебе не знать. Средство для снятия стресса. И вообще, когда девушка даёт, то надо брать, а не мямлить. Или ты девственник?

Вопрос, который действует на мужика любого характера и сословия. Реагируют на него по-разному: злятся, закатывают глаза или посмеиваются, — однако результат обеспечен. Они сделают то, о чём ты их просишь. Толик «пфыкнул», но выпил залпом, наморщился, вытер губы и поблагодарил. Бармен, который, видимо, был самым обаятельным и артистичным в этом заведении, вышел на небольшую сцену, чтобы представить ребят. Когда оба парня появились у микрофонов с гитарами, я посмотрела на них по-другому. Оглянулась на Любовь Михалну, для неё метаморфоза неожиданной не оказалась.

На обшарпанной сцене стояли два парня. Они были очень разные. Бородатый бугай держал гитару так, словно она была игрушечная, а рядом — очень болтливый и активный парниша. В его же руках инструмент казался чем-то сакральным. Он держал гитару, как женщину. Песни были наполнены светлой грустью. Вот опять мне надо это расписывать литературно. Что-то вроде:

«Первый аккорд врезался в меня молнией. Он пропустил электричество в тело, и дальше по душе разливалась любовь. Да, щипало. Но преследовало чувство упоения от этой боли. За такой болью всегда следует счастье. Это не падение, а подъём в гору, а там ждёт сногсшибательный рассвет. На вершине по-другому не бывает.