Золотая баба
Шрифт:
Один из кержаков, стоявших у вагонетки, с вызовом сказал:
– На вольной воле жили и ни для каких казенных польз поступаться ею не желаем.
Народ на доменном дворе задвигался, послышался ропот. Служители стали мало-помалу скучиваться вокруг начальства.
– Не хотите добром на завод идти - заставим, - веско сказал Татищев.
Воцарилось тяжелое молчание. Настороженные взгляды служителей и горных офицеров словно в немом поединке сталкивались с озлобленными взглядами бородатых людей в прожженной, латаной одежонке.
–
– А как же с указом о раскольниках быть?
– Мы вольны ему свое толкование давать, - быстро ответил горный командир.
– Будешь ждать, пока эти плуты сами к заводам соизволят приселиться, не скоро толку добьешься... Сейчас у нас полтора десятка казенных заводов, а я думаю к сему числу еще сорок прибавить! Где же рабочих для них напасешься? Зорите скиты, господин управитель, сгоняйте оттуда бездельников к домнам да к молотам!
Польщенный Фогель орлом смотрел на притихших кержаков.
– Вы слышали, это не я вам сказал! Его превосходительство из самого Петербурга недавно прибыли, от ее императорского величества полномочия имеют!
Когда они двинулись дальше, управитель чуть повернул голову к Тихону и спросил:
– Эти пятеро на подаче руды, отец с сыновьями, - как их по уличному-то?..
– Рябых, Карла Иваныч.
– Ты вот что, распорядись, чтоб без кандалов на завод их доставляли...
– Он в раздумье пожевал губу и с видимым сожалением сказал: - А вот старику двадцать пять батогов дать придется. Женщин ихних - жену старика и Анну, с ними в бегах бывшую, - от надзора освободить и работу полегче подобрать...
Тропа вилась по верховому болоту. Сквозь редколесье виднелись мощные складки хребта, покрытые темно-зеленым бархатом растительности. Снеговые шапки гольцов нестерпимо горели на солнце. И над всем этим огромным молчаливым миром плыли белые льдины облаков.
Размеренно покачиваясь в седле, Иван то и дело смотрел на эти быстро движущиеся в синеве глыбы. Вяло отмахиваясь от комаров, путник скользил взглядом по серо-ржавой растительности болота. Ему вновь и вновь представлялась сложенная из плитняка стена каземата. Вот сквозь толстые граненые прутья решетки просунулась рука, узловатые пальцы сжали ладонь Ивана. В полутьме тюремной камеры лихорадочно заблестели несколько пар глаз.
– Братишка! Беги ты от этого немца куда глаза глядят, не пустит он нас на волю. Вон батюшку как исполосовали - второй день с соломы не поднимается.
Иван с болью вглядывался в осунувшееся лицо старшего брата и, словно оправдываясь, бормотал:
– Нет, не брошу я тут вас. А особливо матушку с Аннушкой жалко... Право, поеду я...
За металлические прутья взялся второй брат. Приблизил лицо к самой решетке и тихо проговорил:
– Открой хоть, куда посылает тебя управитель.
– А, к вогулам...
– Иван мотнул головой в сторону и отвел глаза.
– Ну, не хошь, не говори, -
Порывисто сжав его руку в ладонях, Иван просительно сказал:
– Немец не велел. Да и сам не хочу замечать - сорвется... Нельзя ли на родителя взглянуть... Напоследок.
Фигуры братьев растворились в полумраке. Через минуту возникли вновь. Иван увидел тело отца, подхваченное четырьмя парами рук.
– Батюшка, благословите на путь шествующего, - сглотнув слезы, сказал Иван.
Старик какое-то время искал глазами младшего сына, потом кое-как поднял руку для крестного знамения, но тут же уронил ее и хрипло произнес:
– Бог тебя храни, Ивашка. А мы тут, мы...
И снова закрыл глаза.
Занятый своими мыслями, Иван и не заметил, что сосняк стал погуще, да и деревца пошли более рослые и раскидистые. Только когда ветки несколько раз хлестнули его, молодой человек сообразил, что снова началась тайга, и пошел рядом с навьюченной лошадью...
Лес стал редеть. Взгляд Ивана все чаще останавливался на могучих березах, стоящих в траве словно бы в чулках - кора была начисто снята на высоту человеческого роста. На стволах других деревьев попадались зарубки одного и того же вида. Невольно прибавив шагу, молодой человек шел теперь вперед лошади, нетерпеливо подергивая за уздечку.
Березняк кончился. На большой поляне, поросшей высокой шелковистой травой, было разбросано несколько строений - хранилище припасов на высоко опиленных стволах, лабазы, низкая землянка с берестяной крышей, усеянной черепами соболей. Несколько собак бросились навстречу Ивану, принялись молча обнюхивать его и лошадь. Пожилая скуластая женщина, возившаяся у камелька, прикрыв лицо рукавом, кинулась в землянку. Из-за кучи хвороста, из-за перевернутых нарт, из-за угла амбара на Ивана опасливо смотрели несколько пар детских глаз.
Из землянки показался невысокий мужик-вогул с заспанным лицом, с короткой косицей, в которую был вплетен узкий ремешок. Он прикрикнул на собак, прыгавших вокруг лошади, и вопросительно посмотрел на Ивана.
– Здравствовать вам, дядя Евдя, со всем семейством. Поклон вам от крестового - Антипы из Терентьевой деревни, по прозванию Рябых.
– И ты, паря, здравствуй. И Антипе здравствовать.
– Евдя говорил по-русски сносно, хотя и с типичными для вогулов придыханиями на каждом слове.
Некоторое время он молча разглядывал рослого широкоплечего гостя, потом неуверенно спросил:
– Э-э, да ты не Ивашка ли?
– Он самый.
– Ну и разнесло тебя, паря, раскрасавило. Запрошлый год гостевали, совсем ребятенок был.
– Осьмнадцатый год пошел, матка сказывала.
Самбиндалов принял поводья и, ласково потрепав лошадь, повел к лабазу. Расседлывая ее, он что-то бормотал по-вогульски, то и дело поглаживая холку, потом принялся почесывать щепкой спину животного. Принес плошку с тлеющими трутовиками, поставил ее так, чтобы дым несло в сторону лошади. Сказал: