Золотая баба
Шрифт:
– Ваше сият...
– робко начал Иван.
– Доннерветтер!
– вдруг взорвался управитель.
– Когда ты наконец перестанешь величать меня сиятельством - я не князь, черт возьми!
Проезжая на пароконной бричке по заводской плотине, Фогель зорко оглядывал раскинувшуюся внизу территорию завода. Сегодня управитель выглядел торжественно: он был в тщательно завитом парике и треуголке, белоснежное жабо топорщилось над воротом камзола. С плотины все виделось как на ладони: приземистые казармы, высокие корпуса домен, водяные колеса, размеренно вращающиеся под напором воды, низвергающейся
– А вот извольте видеть, ваше превосходительство, этот край, или, как здесь говорят, "конец", населен выходцами из Тульской губернии, посему и зовется Тульским.
– Что же, хороши туляки в работе?
– отрывисто спросил его превосходительство и, поднеся к глазу короткую медную трубу, принялся рассматривать строения Тульского конца.
– Не пожалуюсь. Сметливы и к рукомеслу привычны.
– А кто там живет?
– спросил спутник Фогеля, повернувшись всем своим сухощавым телом в ту сторону, откуда они приехали.
– Избы-то на иную руку строены, похлипче видом... Я вижу, напротив завода у вас очень удобный косогор. Селиться да жить мужику - веселие велие.
– Думали уж, ваше превосходительство. Приняли к исполнению сенатский указ о раскольниках. Учнем кержацкие деревни к заводу переселять да на том краю и ставиться им велим. Глядишь, и Кержацкий конец выстроится...
Когда бричка съехала по крутому спуску на заводской двор, навстречу начальству высыпало с дюжину мастеров, уставщиков, надзирателей. Все как по команде сорвали шапки и с почтительным ужасом на лице смотрели на прибывших. Тихон кинулся к экипажу и, проворно откинув ступеньку, помог выбраться важному гостю в длинном парике.
Фогель вышел с другой стороны брички и зычно объявил:
– К нам пожаловали его превосходительство горный командир действительный статский советник господин Татищев.
Краткое оцепенение заводской верхушки сменилось испуганно-радостной суетой. Кто-то поспешил в цехи, кто-то бросился к лошадям, а Тихон и еще один чисто одетый уставщик, исчезнув на миг, вновь появились с тяжелыми резными стульями в руках. И потом, во все время осмотра завода Татищевым и Фогелем, как тени следовали за ними, успевая подсунуть стулья, едва начальство останавливалось перед каким-нибудь молотом или домной.
В доменном цехе внимание горного командира привлекли несколько бородатых мужиков, бившихся вокруг вагонетки с рудой. Колеса ее соскочили с деревянных рельсов, и теперь рабочие, не совсем сноровисто орудуя вагами, пытались снова поставить вагонетку на колею.
– Эт-то что за неумехи?
– строго спросил Татищев.
– Кержаки-с, - из-за спины его незамедлительно возник Тихон. Недавно только из деревни Терентьевой. Вздумали было по скитам от повинности заводской бегать, да господин управитель...
– Поди!
– Фогель
– ...Вы решили их на оные заводы загонять, - усмехнувшись, подхватил Татищев.
– Не по-божески это!
– вдруг крикнул пожилой мужик, возившийся у вагонетки.
Татищев раздраженно взглянул на него.
– Начальство перебивать?! Тебя кто спрашивал?
– Дождешься, пока вы спросите, - с ненавистью пробурчал мужик. Что-то не узнавали у нас, желаем ли мы в заводе селиться.
– Издеваться, сиволапый? О высших государственных интересах печься мы державной властью поставлены, а не о твоих удобствах заботиться!
Горный командир грозно оглядел несколько десятков рабочих и заводских служителей, замерших в разных концах доменного двора. Снова заговорил, чеканя каждое слово, будто зачитывал некий указ:
– Да ведаете ли вы, канальи, какие превеликие стеснения и тяготы нашему воинству выпадают, когда в орудьях и огненном бое нужда учинится?! Нынешней весной под вольным городом Данцигом за одну ночь две тысячи душ под неприятельской картечью да под ядрами полегло.
– Енаралы виноваты, а с нас шкуру драть?
– непримиримо уставившись на Татищева, сказал долговязый молодой мужик.
– Ну ты!
– взвизгнул Тихон, подскочив к спорщику. Ткнул его кулаком в зубы.
– Опять народ мутить?..
– Эй, полегче на руку!
– прикрикнул горный командир.
– Строгость строгостью, а по пустякам народ не след обижать.
– На таковом слове благодарствуйте, - проговорил долговязый и поклонился.
Его примеру последовали немногие. Большинство рабочих остались стоять в напряженно-враждебных позах.
– Слово что - тьфу...
– проговорил пожилой рабочий, начавший этот спор.
– Спина-то не от слов ноет. Верни ты нам волю, господин начальник...
– Да что ты заладил, старик!
– Татищев вышел из себя.
– Никто тебя воли не лишает. Только вместо расхристанности вашей, вполне для казны бесполезной, дали вам твердый порядок: поработай на государство, а потом как хочешь живи: песни пой, вино пей, землю паши. Да разве в крестьянском труде легче вам живется?
– Отбились они давно от землепашества, ваше превосходительство, сунулся к начальству Тихон.
– Целыми деревнями рыщут по горам - руду изыскивают. Прослышали, что рудознатцам добрую награду за изысканное железо, за медь дают, вот и кинулись шурфы бить по всему Уралу. Обнищали, оборвались, а все не хотят к земле вернуться, каждый жар-птицу ухватить мечтает.
– Во-от, вот она, ваша воля!
– торжествующе произнес горный командир.
– Во всяком государстве обыватель должен иметь свободу, да только не такую, чтоб каждый делал что хочет по прихоти своей; не такая должна быть воля, как у диких зверей, но рассудительная, законами дозволенная, о благе казенном радеющая. Такая воля в державе нашей водворена покойным императором Петром Великим, а ныне сохраняется высокою защитою ее императорского величества Анны Иоанновны. Если же, безумный старик, твоим речам внять да по слову твоему всем поступать, у нас безгосударная смута придет.