Золотарь, или Просите, и дано будет...
Шрифт:
Вовремя я откатился!
Из-за шкафа возникла Рита. Симпатичный, но неумолимый айсберг надвигался на «Титаник». Но Натэлла Ритой пренебрегла. А злосчастным монитором — тем более. Она следила за действиями Карлсона.
— Ты чего?!
— Что ты нам хотел показать, Карлсончик?
Вот я и узнал, как мурлыкают боевые бегемоты!
— Показать? Айпишник! Посмотри айпишник, дура!
Внезапно Карлсон захохотал. Давясь, булькая, он продавливал слова сквозь смех, как фарш через мясорубку.
— Вот! Вот — распечатка! Смотри!
— От тебя?
— Не от меня, дура! На айпишник гляди! Ты ж их все знаешь!
— Ну, допустим…
— Должна знать! Должна!
На какое-то мгновение Натэлла растерялась. Но — лишь на мгновение. Одной рукой она выхватила у Карлсона распечатку, другой махнула Рите: стань, мол, рядом! Не выпуская Карлсона из поля зрения, скосила глаза на бумагу, на монитор…
— Что там? — не выдержала Рита.
— Скачок траффика.
— Где?
— У нас. Ай-Пи… Шизина машина.
Натэлла кивнула на шкаф.
— Я ж говорил! Етить-колотить!
— Что ты говорил?
— Я знаки подавал! А ты!..
— Знаки?! Ты рожи корчил! Не мог по-человечески сказать?
— Так я ж… чтоб не спугнуть…
— И кого ты боялся спугнуть, дорогой?
В проходе, привалясь худым плечом к шкафу, стояла Шиза. С презрением она изучала трясущегося Карлсона. Так смотрят на бомжа, спящего в луже блевотины.
— Тебя, дорогая, — за Карлсона отвечает Натэлла. — Увы, тебя.
В какой момент она оказалась между Шизой и Ритой, задвинув подопечную себе за спину, я не уловил. Рокировку бегемоточка провела виртуозно.
— Твой Ай-Пи?
Натэлла протянула Шизе распечатку. Я уверился: сейчас она схватит Шизу за руку, заломает, скрутит… Ничего не произошло. Шиза взяла измятый лист бумаги, вчиталась.
— Я не помню… — растерянно шепчет она. — Не помню…
— Чего?
— Айпишник свой не помню.
— Твой! — не выдерживает Карлсон. — С гарантией! У меня таблица на экране.
— Так вы что?.. вы думаете…
Голос Шизы опасно дрожит.
— Я, по-вашему, имп?
— Никто ничего не думает! — вмешивается Рита, предупреждая истерику. — Был скачок траффика. Надо проверить. Сколько там в распечатке?
— Семьдесят три метра… — всхлипывает Шиза.
Терпеть не могу, когда женщины плачут. Встаю с кресла:
— Давайте я проверю! Шиза, иди на диван. Успокойся.
— Ага, успокойся…
— Может, и не было вброса? Может, внешники зря кипеш подняли!
К моему искреннему удивлению, Шиза подчиняется. Закрыв лицо руками, она, как сомнамбула, медленно идет к дивану.
— Кончай реветь, да? Разберемся…
Карлсон уже и сам не рад, что заварил эту кашу.
— Может, орхидеи? Их там много было…
— Сейчас гляну…
Проскальзываю в Шизин закуток. На экране — черная орхидея. Капли росы искрятся на лепестках. Красиво. И — запах. Ваниль? Точно ваниль. Чуть подгнивший банан. И еще что-то, неуловимое, знакомое…
Должно быть, духи.
Как файл называется? Orchid-Black.jpg.
— Долго ты там?
— Закончу — скажу.
— Уроды… — плачет на диване Шиза. — Импецилы… импотенты…
— А не фиг в рабочее время цветочки качать!
— Не тронь ее, Карлсон…
— Да кто ее трогает?! Для вас же стараюсь…
Выходит, Чистильщик и его попросил звонить, если что? Сообщение на принтер, а сам — за телефон? Интересно, остальным шеф то же самое сказал? Умату? Шизе?!
Что ж это получается?
— Семьдесят три! Вроде сошлось.
— Точно?
— Плюс-минус корень квадратный. Отбой воздушной тревоги!
Довольный, выбираюсь из-за шкафа.
— Шиза, ты как? Все нормально, у тебя одни цветы. Не плачь, пожалуйста…
Глажу ее по голове, как ребенка.
— Что ты меня лапаешь? Ублюдок! Извращенец!
От крика закладывает уши. Отшатнуться я не успеваю. Шиза вскакивает, хватает меня за рубашку. Жарко дышит в лицо — ваниль, подгнивший банан…
— Я руками душила таких, как ты!
Ворот захлестывается, превращается в петлю.
— Будешь всю жизнь в пипетку мочиться, пидар!
В паху взрывается бомба. Задыхаюсь. Вместо крика — сиплый стон. Черная орхидея смыкает лепестки. Растворяюсь в ванильной кислоте. Господи, больно-то как! Шиза бьет коленом — еще и еще. Когда же она перестанет?
Перестала.
Пискнув, улетела на диван.
— Алло, Черный! У нас фиксация! Врачей! Срочно!..
Надо мной склоняется Карлсон. Его лицо плывет в тумане. Мерцает темный ореол. Протуберанцы мрака. Лепестки…
— Орхидея…
— Что?
Он наклоняется ниже.
— Орхидея, — хриплю я. — Черная. Ваниль. Выброс — там…
Боль ерзала между ног пьяной шлюхой. Пристраивалась, разевала губчатый, резиновый рот. Чмоканье. Вопль обезумевших нервов. Ураган адреналина в крови. Скорчившись зародышем, Золотарь мечтал о материнской утробе. Никаких вторичных половых признаков. Да и с первичными — не очень. Тихо, мокро, безопасно.
Объяли меня воды до души моей…
Сознание отплывало прочь на бумажном кораблике — и возвращалось, не солоно хлебавши. Мачта — спичка, парус — клочок газеты с некрологом. «Нелепый случай вырвал из наших рядов…» Озноб. Трясучка. В затылке бьют куранты. Нет, это оркестровые тарелки. Шопен, похоронный марш.
«Нелепый случай…»
Он не знал, какая здесь доля реальной травмы, а какая — извечного мужского ужаса. «Будешь мочиться в пипетку! — шептал кто-то голосом Мышиного короля. — Будешь!.. всю жизнь…» Сунь голову в колени, брат, подсказывал Щелкунчик. Скрутись бубликом. Стань плоским, нездешним, бесполым ангелом…