Зодчие

Волков Александр Мелентьевич

"Не боятся, что бог накажет..." - со страхом подумал Андрюша про вольнодумцев-взрослых.

– Нет, как ни говори, - проворчал Ляпун, относя руку от уха, - а в старое время, в вольном Пскове, не в пример лучше жилось...

– Ты бы вспомнил сотворение мира!
– непочтительно фыркнул Тишка и осекся под строгими взорами старших.

– А еще бы не лучше!
– согласился с Ляпуном Егор Дубов.
– Одно то взять, как нас монастырь год от году утесняет, свои старые грамоты рушит. Бобровые ловы от нас оттягали -раз! Рыбные тоже -

два!

Он снова пустил в ход корявые толстые пальцы. Трудная должность выборного старосты приучила Егора вести всему счет; и хоть мужик не знал грамоты, но цепкая память и зарубки на деревянных бирках помогали ему без ошибок собирать оброки и рассчитываться с тиуном.

Выбутинцы любили угрюмого, неповоротливого Егора за честность, за то, что, не ослабевая духом, нес он мирскую тяготу и при всякой провинности односельчан первый скидал портки и ложился под розги.

Снова повздыхали, уставившись на стену. Там увидели привычное: юркие тараканы спускались с потолка, как всегда, когда прогревалась изба. К утру, лишь начнут промерзать стены, они пустятся обратно. Знакомая картина навела Илью на размышление:

– Вот, невелика тварь, а тоже ищет, где лучше!

– Уйду из Выбутина! Вот те крест уйду!
– неожиданно воскликнул Тишка Верховой, возбужденно крутя бородку. Случайное замечание Ильи совпало с его затаенной мечтой.
– Надел продам и подамся счастье искать!

– А покупщика найдешь?

– Найду!

– Вряд ли, - усомнился староста.
– Ведь надобно за тебя внести и порядное и похоромное9, сочти-ка... А впрочем, вас с бабой двое, може и уйдешь!

– А земля?
– спросил Ляпун.

– Что земля?

– Батька твой распахивал деревню10, ты забыл? Пни корчевал, аж кожа на спине лопалась, да вдвоем с маткой с поля волок! Забыл?

– Вот только что пашня... оно, конечно...
– забормотал Тишка и смолк.

– То-то и оно!
– победоносно махнул рукой Ляпун.
– А они то знают и из нашего брата последнее выжимают...

Избу внезапно охватил мрак. Афимья, заслушавшись мужичьих речей, недоглядела за лучиной. Пришлось доставать угли из печи, вздувать огонь. Илья мягко пожурил жену:

– А ты, баба, позорчее досматривай!

Афимья поклонилась в пояс:

– Прощенья прошу, гостеньки дорогие!

– Что я еще скажу!
– вспомнил Илья.
– Говорят монахи, придет к ним с весны артель каменную церковь ставить.

Лица мужиков омрачились.

– Не было печали...
– прошептал Егор Дубов.
– Старых мало?

– Изветшали, вишь, того гляди обвалятся...

– Эх, - безнадежно махнул рукой староста, - теперь пойдет! То ли будем, то ли не будем сеять этот год. Уж я знаю, подводами замучают: кирпич вози, лес вози...

– Вот оно, мужицкое житье: как вставай, так за вытье!
– произнес Ляпун и, кряхтя, поднялся с лавки.
– Прощевайте, дорогие соседушки!

Он шагнул к двери, за ним Егор с Тишкой.

–

Милости просим нас не забывать!
– кланялись хозяева.

С этого вечера выздоровление Андрюши пошло быстро. Понемногу он начал ходить по избе, с трудом держа на плечах большую, не по возрасту, голову с высоким выпуклым лбом.

Ребята смеялись на Андрюшей: не голова - котел!

– Голова, вишь, к богатырю метила, а к тебе попала!

– А может, я богатырь и есть?
– спрашивал Афимью тонким голоском маленький Андрюша.

Мать горько усмехалась:

– Богатыри, сынок, ведутся не от нашего порождения, а от княжьего да боярского...

Вот за эту-то несоразмерную свою голову Андрюша еще в раннем детстве получил прозвище Голован.

Большую Андрюшину голову покрывали густые темные вихры. С непокорными волосами сына Афимья не могла справиться. Немало масла извела - и всё без пользы. Прохожая странница посоветовала:

– А ты двенадцать вечеров подряд медвежий жир втирай: мягчит, родимая!

Но и медвежий жир, не переводившийся в доме охотника, не помог.

Глава III

ПЕРВЫЕ ТРУДЫ

Когда Андрюша почувствовал, что руки его окрепли, он сказал:

– Мамынька, дай доску - рисовать стану.

Афимья уронила радостную слезу.

– Уж коли рисовать берешься, значит и вправду на поправку пошло...

Дарование Андрюши Ильина проявилось рано.

Мальчик видел красоту там, где другие равнодушно проходили мимо. Андрюша собирал вырезанные лапчатые листья клена, опавшие осенью: он выкладывал из них красивые узоры. Игра солнечных пятен на лужайке под старым дубом заставляла Андрюшу забывать всё на свете. Как зачарованный стоял он и смотрел, смотрел...

Родители ходили к обедне в Спасо-Мирожский монастырь. Андрюша уставал за долгой и скучной церковной службой; он уходил на кладбище срисовывать каменные надгробия.

Удачные рисунки отец сберегал. Лучший плотник в окрестностях Пскова, Илья Большой вырезал на досках любые узоры, деревянными кружевами украшал карнизы крыш, ворота, наличники окон. Искусство сына он понимал и ценил.

Когда Андрюше исполнилось десять лет, отец стал брать его на работу.

– Приучайся, сынок! Мы, плотники, как дятлы, век по дереву постукиваем...

Мальчик полюбил ранние выходы из дому. Весело было шагать по скрипучему снегу за высоким, сильным отцом, приятно ощупывать заткнутый за пояс, как у заправского плотника, топорик...

Мышцы у Андрюши окрепли, развился глазомер, рука привыкла отесывать бревно точно, по нитке.

Больше всего любил мальчик крыть с отцом крыши. Ему нравились смешные плотничьи слова, которым раньше придавал он совсем иной смысл.

Бык на селе большой, рыжий, злой; не раз мальчишки спасались от него за заборами. А тятька ставит "быки" на сруб, врубая один конец в "подкуретник" - верхнее бревно стены, а другой в "князевую слегу" венчающий брус крыши.