Знаменосцы
Шрифт:
— Детям передам! — угрожающе говорил он и прятал блокнот, с душистыми легендами в свою пузатую полевую сумку.
XXII
— Антоныч, огонька! — кричит комбат от телефона. — Хорошего огонька!
Из третьей роты ему передают, что фрицы идут в контратаку.
Кармазин удивительно быстро вскакивает на ноги.
— Есть огонька!
Голос его, философски спокойный в разговоре, неожиданно наполняется твердым звоном.
— Мы их научим, как составлять
Старший лейтенант бегом пересекает магазин.
— Черныш! — кричит он с порога. — НЗО — два! Пять беглых! Всеми!
Антоныч сразу посвежел, словно умылся снегом. Стоял и считал выстрелы. Расчет братьев Блаженко, самый хитрый из всех расчетов, опять вместо пяти выпустил семь. Хитрецы, верно, надеются на то, что старший лейтенант за выстрелами всей роты не заметит нарушения. Но Иван Антонович сам хитрее всех хитрых. Наверное, не родился еще тот, кто обманул бы его.
Выстрелы утихли, командиры расчетов один за другим докладывают:
— Очередь!
— Блаженко! — строго кричит Иван Антонович. — Опять семь?
Ефрейтор выпрямился в ячейке. Молча хмурясь, ждет наказания.
— Товарищ гвардии лейтенант, он случайно, — вступается за ефрейтора Черныш.
«Ври, — подумал Антоныч. — Тоже такой. Я всех вас по глазам вижу». Но не сказал ничего. Ему не хотелось сейчас наказывать за перерасход мин.
Со скрытой гордостью смотрел он на свою роту. Ишь, лоботрясы! Щеки горят. Плечи так и ходят, руки ищут, с кем бы померяться силой. Черныш стал натирать Маковейчика свежим снегом. Вцепились другие, пошла веселая потасовка по всей огневой.
Комбат снова требует огня. Кармазин подает команду:
— Расчеты!..
И в мгновение все на своих местах. Словно стоят так уже давно.
Дома, как четыре высокие скалы, обступили двор. Снесенные крыши, полуобвалившиеся стены. Чудом держатся высоко вверху скрученные взрывами лестницы. На четвертом этаже видны внутренние стены одной из комнат, оклеенные обоями. Обнажились внутренности человеческого жилья, впервые открылись небу. С закопченной оконной рамы свисает головой вниз длинноволосый блондинистый немец. Пальцы, растопыренные, как когти, навсегда выпустили винтовку. Она валяется внизу, под окном, припорошенная снегом. Тут же и пилотка немца с нашитым на лбу мотыльком. Тянутся окостеневшие руки, хотят достать выбитое оружие.
— Глубоко, не дотянешься! — кричит немцу Хаецкий.
Слева и справа гремит каменный Будапешт. Земля слегка покачивается, как на волне.
Откуда ни возьмись над самыми крышами, воя, проносится самолет. На брюхе черные кресты. Такой, как в сорок первом. Тогда он ходил по головам, как хозяин, а теперь словно удирает стремглав от погони.
— Девочки, по щелям! — командует кто-то из бойцов, имитируя женский голос.
Самолет засыпает двор мелкими трескучими гранатами. Затрещало, захрустело всюду, как будто рассыпалась
— Одурел немец!
Треск утихает, бойцы вылезают из земли.
— Меня ранило, — обращается ко всем Хаецкий.
— Куда?
Хома тут же при всех расстегивается, спускает штаны, нагибается.
— Денис, посмотри!
Осколок, маленький и острый, как овод, впился в белое тело. Денис Блаженко берет его пальцами.
— Тяни, — командует Хома.
Ефрейтор осторожно тянет.
— Ты нас демаскируешь! — кричат ребята Хоме. — Сверкаешь до самой Буды!
Осколок вытащен.
— Засмоли, Денис! — говорит Хома земляку.
Денис заклеивает ранку бинтом.
— И кровь не идет.
— До смерти поправишься.
— Я вам этого не забуду! — грозит Хома в сторону Дуная, подпоясываясь.
— В санвзвод пойдешь?
— Ты что: пьяный или кулака просишь? Пошел бы я срамиться!
— Очень ты боишься срама…
— Довольно про это, — говорит Хома. — А кто брякнет лейтенанту — прибью. Сам скажу, когда присохнет.
Командир роты и лейтенант Черныш курили в туннеле подъезда и слушали далекую стрельбу с того берега.
— Сужается кольцо, как шагреневая кожа, — говорил Иван Антонович. — Теперь им хоть верть-круть, хоть круть-верть…
Он смотрел на Черныша и ждал.
— …А под нашей миной смерть, — закончил Черныш именно тем, чего ждал Иван Антонович.
Мимо ворот неожиданно проурчал танк. Он мчался на максимальной скорости, вылетел на перекресток и, разворачиваясь, стал палить по прилегающему кварталу, где уже расположились полковые тылы. Минометчики в радостном азарте кинулись к воротам, на ходу заряжая противотанковые гранаты. В этот момент каждому очень хотелось подорвать танк.
— Куда? — остановил бойцов старший лейтенант. Он считал, что этот танк является «хлебом» артиллеристов, а совсем не минометной роты. Черныш тоже схватил гранаты, шмыгнув за спиной Ивана Антоновича. Но старший лейтенант заметил его.
— Черныш! — крикнул он вдогонку. — Черныш!
Черныш не слыхал или сделал вид, что не слышит.
Танк газовал по улице назад.
— Гвардии лейтенант!
Иван Антонович выругался так, как педагогам ругаться не пристало.
Черныш застыл в подворотне.
Пиратский танк, пылая, мчался вдоль улицы. С верхних этажей на него сыпались гранаты, бутылки с горючей смесью, одни попадали в него, другие падали по сторонам или впереди — весь асфальт горел. Механик-водитель давал полный вперед, сбивая пламя встречным ветром и надеясь выскочить из огненного мешка.
Черныш, стиснув зубы, швырнул гранату. Она ударила в борт. Неужели удерет? Неужели выскочит? Черныш швырнул другую. Граната грохнула под гусеницей, гусеница, сползая, потянулась за машиной, как гадюка, — танк дернулся боком и застопорил.