Знаменитость
Шрифт:
Раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Старкова полезла в сумочку за сигаретами. Да еще поправила волосы, прилипшие к вспотевшей шее.
– Алешка был бы против! – выпалила она. – Он не для того песни записывал, чтобы ты их от людей прятал! А его голос всем принадлежит. Он народный певец. А кто тебе дал право распоряжаешься, как своей собственностью? Не нам это решать…
Но я уже шагнул в подъезд, и на первой же лестничной площадке тоже остановился и полез за сигаретами. Требовалось еще собрать в кулак всю смелость, если такая у меня была.
В этом
Я не сделал для Витьки даже этой малости, которую должен был. Искупить вину перед ним для меня уже было невозможно. Но я все-таки собирался отдать его родителям пленку. Ту самую запись, ради которой Витек отдал свою жизнь. Они, по-моему, были единственными людьми на земле, кто имел право ее хранить. Имели право знать – что делал их сын, когда погиб. И к тому же, я был уверен, что никто никогда не догадается, что пленка у них. А, значит, я не подвергаю их опасности.
Только требовалось набраться мужества. Я не имел права здесь трусить. Поэтому, спрятал обратно в пачку, так и не зажженную сигарету. Вздохнул поглубже, и пошел вверх по лестнице. Каждую ступеньку этого подъезда я знал наизусть с самого детства. Каждую неделю, да что там неделю – порой по нескольку раз в день мы бегали домой к Витьке в гости. В его семье меня в те годы даже в шутку называли «усыновленным»… И вот теперь, мне ужасно не хотелось, чтобы эти ступени кончались, чтобы можно было идти по ним вверх хоть до бесконечности, лишь бы только не стучаться в знакомую с детства, когда-то такую гостеприимную дверь.
Последний раз я перевел дух уже стоя перед квартирой №34. За дверями различался шум работающего телевизора. И это не оставляло мне надежды, что никого не окажется дома. Я нажал кнопку звонка и затаил дыхание, только машинально вертя в руках коробочку с «тасмовской» пленкой.
Двери открыла Витькина младшая сестра-подросток. Она была в школьной форме – видимо, только что вернулась с уроков. Я не помнил – в шестом или в седьмом классе она учится.
– Па-ап!.. – позвала девочка, обескуражено глядя на меня.
В прихожей показался Витькин отец.
– Здравствуйте, Константин Филиппович! – выпалил я первую фразу. Но все остальные кое-как заготовленные слова застряли в горле. Я только, молча, протянул ему пленку.
– Что это? – недоуменно и равнодушно поинтересовался он. Всегда щеголеватый и слегка молодящийся Витькин отец выглядел ужасно. В какой-то синей поношенной спортивной олимпийке с отвисшими локтями. Клоки волос с сильной проседью скатались неухоженными патлами.
Витькина сестра предпочла поскорее скрыться в комнате. А в прихожей показалась мать Витьки – Анастасия Михайловна. Она была полной, как обычно, только лицо ее странно распухло. Отец все продолжал крутить в пальцах магнитофонную пленку.
– Мы записывали это с Витей… – кое-как выговорил я очевидную
Однако, Витькина мама, не дождавшись приветствия, сразу влепила мне пощечину. Не больную. Так, шлепнула по щеке полной рукой. Тем не менее, я почему-то мигом схватился за лицо.
– Ты втравил его, поганец, – всхлипнула она. – Без тебя он этой спекуляцией никогда бы не… – Но тут голос ее пресекся. Несчастная женщина схватилась за сердце и отступила обратно в квартиру.
– Я не успел его спасти. Вите запись посвятили, – проговорил я, не в силах поднять глаза на Витькиного отца. Глядя вниз на квадратики двухцветной кафельной плитки, которой был выложен пол на лестничной площадке.
В ответ он на удивление четко и спокойно проговорил:
– Будь ты проклят, Сергей Климцов! Чтоб тебе сгнить в зоне, куда ты со своими делами обязательно попадешь…
Он просто швырнул магнитофонную бобину вниз, так что она покатилась по лестнице, гулко стукаясь о ступеньки. И захлопнул дверь перед моим носом. Мне оставалось только самому чуть не кубарем спуститься следом. Подхватив с пола несчастную пленку с лучшей Алешиной записью.
Старкова даже не спросила, почему я вернулся обратно все с той же пленкой в руках. Она только посмотрела в лицо, выбросила недокуренную сигарету и опять пошла рядом. Не говоря ни слова, мы прошагали до канала Грибоедова. Коробка с пленкой в руках изводила меня. Я не знал – куда ее деть, и как забыть весь этот страшный сон.
И наконец, поблескивающая чернотой, стылая ноябрьская вода канала подсказала выход. Я шагнул к перилам и замахнулся, чтобы бросить коробку в воду. Но Старкова повисла у меня на руке, всеми силами вцепившись в предплечье.
– Не смей! – тоненько прокричала она и закашлялась, видимо опять сорвав голос. – Не вздумай, – прошипела она, отнимая у меня пленку и кое-как запихивая бобину к себе в тесную дамскую сумочку дрожащими пальцами. – У меня побудет, пока ты беситься не перестанешь!
И я тогда подумал: «Ну и черт с ней!» Я был так зол на эту упрямую женщину, не желавшую слушаться, что решил плюнуть – если хочет подвергать себя опасности, таская в сумочке последний алешин концерт – пусть таскает. У меня через полчаса предстояло главное дело, которое я не имел права провалить. Между тем, Старкова, пока боролась со мной – почувствовала неладное.
– Что это у тебя? – спросила она, похлопывая по рукаву.
– Молоток, – признался я.
– Так значит все-таки сам? – поняла она.
– Как получится, – огрызнулся я. – А ты не лезь!
Впервые в моей интонации прозвучало столько злости, что Маша не стала перечить. Нам важно было успеть, пока похоронный кортеж не выехал из двора Василича. Но двор был уже пуст. И о том, что здесь только что происходило, можно было судить только по распахнутым настежь дверям подъезда, да по валявшимся кое-где ошметкам траурных гвоздик.