Знак Гильдии
Шрифт:
А высоко над гамом и сумятицей, на толстой сосновой ветке сидел, прижавшись к стволу, маленький лесовичок. Настоящий. Серо-зеленый, неразличимый в шапке хвои. С испугом и недоумением глядел он вниз и вздыхал: до чего же шумна, непостижима и опасна человечья стая!
Под утро крестьяне вернулись в деревню, ведя за рога Рыжуху. Пленник, долговязый тощий прохвост с соломенного цвета волосами, без писка согласился показать, где спрятана корова, под градом тычков и пинков проводил своих пленителей к заветному
А сбежавший бродяга чащей вернулся к реке, спустился ниже по течению, перешел вброд протоку и очутился на островке, поросшем ивняком.
– Ты, что ль, Недомерок? – окликнули его из зарослей.
– Ну, я, – мрачно отозвался долговязый Недомерок, раздвигая перед собой ветви и бредя на голос. Ему хотелось сказать еще очень и очень многое, но выбитый зуб и расквашенная нижняя губа умерили его красноречие.
На полянке Недомерок обрел троих приятелей, не менее потрепанных, чем он сам. Плюхнувшись наземь, обвел их неодобрительным взором.
Атаман – крепкий, плечистый тип по прозвищу Шершень – лежал на животе, подперев подбородок руками, и угрюмо глядел перед собой. (Не очень внушительная поза, но откроем секрет: тяжелый башмак одного из мужиков на несколько дней отбил у Шершня охоту сесть.) Атаман вспоминал былые деньки, когда шайка ловила по дорогам одиноких путников и продавала за море или в рудники. В этом деле был у шайки высокородный покровитель, за спиной которого компания Шершня жила и не тужила. Но года три назад гнев короля Тореола обрушился на знатного покровителя – и враз оборвались связи с рудничным начальством и с торговцами, тайно вывозившими рабов за границу. Шайке пришлось проявить изрядную прыть, чтобы не оказаться на одной цепи со своими жертвами.
Смазливый светлобородый парень сидел рядом, раскинув ноги в сапогах, тех самых, «мужниных». Морщась, прикладывал к синяку на лбу горсть мокрой листвы – заботливо относился к своей внешности. (Кстати, в шайке его называли Красавчиком, тем самым признавая его единственное достоинство.)
Поодаль на коряге сидела старуха, набросив на голову капюшон плаща. Поза была столь выразительна и трагична, что, окажись на острове художник, немедленно принялся бы за картину под названием «Добродетель, оплакивающая порочность нашего грешного мира». На самом деле бабка (ее так, бабкой, и величали) оплакивала утраченный кошелек, с которым успела свыкнуться, сжиться и сродниться.
Недомерок хотел попрекнуть старуху пропажей денег, но воздержался: свирепостью бабка уступала только атаману, а парню на сегодня хватало и одного выбитого зуба. Он решил сорвать злость на том, кто послабее.
– Ты, лесовик необструганный, вся задница в ветках! – процедил он, кривясь от боли. – Чего не сказал, что тебя в округе каждая потаскуха знает?
– Кто ж ду-умал,
– И что мы с тобой связались, мечта ты бабья! – вышел из задумчивости атаман. – Все дело провалил!
– Как молоко лака-али, так хоро-ош был! – возмутился парень.
Бабка отвлеклась от скорбных мыслей и хмыкнула:
– Вдовушка уверяет, что до утра беседовала с тобой о покойном муже!
Этим она задела Красавчика за больное, он даже перестал выпевать слова:
– П-правда! Т-так и б-было! Д-думаете, легко уб-блажать бабу, если она при этом п-про мужа-п-покойника говорит... как он эт-то самое дело д-делал!
– Ишь ты! – посочувствовал атаман и оглянулся на бабку. – А ты, старая холера, чего за кошельком не усмотрела? Еще, говоришь, рысьи шкуры тебе давали – что не взяла?
– А ты пробовал удирать с двумя шкурами под мышкой? – огрызнулась бабка. – Мне одна своя дороже двух рысьих!
– А что за дурь несла на опушке? Ну, про глубины чащи вековой?
– Не дурь, а монолог из пьесы «Кружево судьбы». Приписывается королеве Саймирине. Хорошо, Красавчик вовремя выперся, не опоздал, а то там дальше про свидания на опушке и поцелуи под сенью ветвей.
– Королева, да? То-то лес у нее непостижимый да неуловимый. Видно, что высокородная дамочка писала, а не зверолов или лесоруб.
– И не разбойник! – поддакнула старуха.
Недомерок раздраженно заерзал. Он ненавидел отвлеченные разглагольствования и презирал начитанных людей (сам не знал ни буквы и гордился этим), поэтому рискнул встрять в диалог ценителей литературы со своим излюбленным высказыванием:
– Шибко грамотные все стали...
Ни старуха, ни атаман не обратили внимания на его реплику.
– Когда я была актрисой аршмирского театра... – начала бабка, но ее перебил протестующий вопль из трех глоток. Слушать воспоминания о юности, прошедшей на сцене, не хотелось никому.
– Если выбираться из здешних краев, – вернулся атаман к насущным проблемам, – это только берегом Тагизарны.
– Топаем на постоялый двор Кринаша? – уточнила бабка.
– Кринаш уважает мо-онету, – напомнил Красав-
чик.
– Придумаем что-нибудь, – вздохнула бабка. – В тех краях лучше ночевать под крышей. Помните, там Рябой и Патлатый сгинули?
– Сами в Бездну запросились, пни еловые, – сплюнул Недомерок. – Приспичило на развалинах Кровавой крепости сокровища искать!
– На развалинах? – Атаман повернулся на бок. – Сокровища?
– Ну да, – фыркнула бабка. – Думали, Восемь Магов для них богатства стерегут!
Парни захохотали, даже Недомерок, у которого из губы опять пошла кровь.
Не смеялся только Шершень.
– На развалинах? – повторил он тем же тоном. – Сокровища?
Разбойники оборвали смех, тревожно переглянулись. Каждый почувствовал, что на него надвигается Судьба – как тележное колесо на улитку, неосторожно выползшую на дорогу.