Змея Сатаны

Картленд Барбара

Но в тот же самый момент, как только эта мысль пришла ему в голову, он отверг ее как совершенно нелепую. Стройность и грация Офелии, поразившие его, когда он впервые ее увидел, были следствием ее молодости.

Она помолчала и потом ответила:

– Ваша светлость... напрасно задает мне такие вопросы... Пожалуйста, скажите побыстрее, что вы хотите сказать, и потом оставьте меня... Я не думаю, что смогу это больше вынести...

Последние слова вырвались почти невольно, и граф спросил ее спокойно:

– Вынести

что? Послушайте, Офелия, я хочу знать, что происходит и с вами, и с собакой. И я намерен узнать правду.

Он увидел, как она сжала руки, как будто для того, чтобы не вскрикнуть, чтобы удержать себя и не убежать. Он видел, что все ее тело напряжено от страха.

– Давайте начнем с собаки, – предложил он. – Как ее зовут?

– Пират. Его звали Пират... когда отец его выиграл, – сказала Офелия тихо.

Граф улыбнулся:

– Это понятно. Клички моих собак начинаются на «П». По правде говоря, я очень по ним сейчас скучаю.

Он надеялся, что ее развлечет разговор о собаках, но в то же время знал, хотя она на него и не смотрела, что ее глаза потемнели от страха; расспрашивая, он напугал ее своей настойчивостью.

Граф привык, что любая женщина, с которой он заговаривал, отвечает ему немедленно. То, что девушке, сидевшей рядом с ним, больше всего хочется, чтобы он ушел и оставил ее в покое, было для него новым.

Однако он был полон решимости не уходить, пока не выяснит, что означает все это странное поведение. Особенно, пока он не узнает, кто бьет одну из его собак.

У него уже был готов следующий вопрос, когда Офелия сказала уже другим тоном:

– Мне следовало бы поблагодарить вас, милорд, за то, что вы сделали для Джема Буллита. С моей стороны было невежливо не сказать вам этого сразу.

– Очень рад доставить вам удовольствие, – ответил граф с оттенком сарказма в голосе.

– Это больше, чем удовольствие, – сказала Офелия. – Мне не давала покоя мысль, что он голодает и живет в этом ужасном доме в Ламбете.

– А кто вам рассказал про все обстоятельства жизни Джема Буллита?

– Его дочь, – ответила Офелия. – Она – младшая горничная в нашем доме. И я отправилась с ней навестить ее отца. Я узнала, что он не получал пенсии.

– Когда вы мне сказали, я не мог поверить в то, что это правда, – ответил граф. – Это одна из причин, почему я хотел увидеть вас, Офелия. Чтобы поблагодарить вас за то, что вы дали мне возможность исправить серьезную несправедливость.

– Вы... не хотели... оставить его без гроша?

С этими словами она повернулась и посмотрела на графа, словно для того, чтобы убедиться, что он говорит правду.

– После того, что вы мне сказали, – ответил граф спокойно, – я отправился в свое поместье и обнаружил, что мой управляющий обкрадывает престарелых пенсионеров. Он забирал себе те деньги, которые я выделил для пенсий.

Он заметил,

как загорелись глаза Офелии, и легкий румянец оживил белизну ее бледных щек.

– О, как я рада! – воскликнула она. – Как я рада, что – вы не нарочно заставили страдать бедного старого человека!

Граф ощутил внезапный приступ гнева:

– Какие бы сплетни вы обо мне ни слышали, мисс Лангстоун, я все-таки не заставлю помирать с голоду тех, кто мне служил, когда они перестают работать от старости или несчастного случая.

– О, простите меня, – быстро сказала Офелия, – я очень сожалею... я совсем не хотела вас обидеть... но мне действительно казалось очень странным, что вы вели себя таким образом... – В ее голосе слышалось оправдание, когда она продолжала: – Джем Буллит ходил к вашему управляющему, встав на ноги после несчастного случая, но тот сказал ему, что вы не очень-то щедро обходитесь с теми, кто вам больше не нужен.

– Должен вам сказать, что это полная и абсолютная ложь! Я надеюсь, что вы мне верите.

– Я верю! Теперь я верю! – сказала Офелия. – Но я была в отчаянии от того, что произошло с Джемом Буллитом. И я знаю, что некоторые люди иногда могут быть очень жестокими.

Что-то, прозвучавшее в ее голосе, дало графу понять, что эта тема касается ее лично, и, продолжая гладить собаку, лежащую у него на коленях, он сказал:

– Так же, как вы беспокоились о моем старом груме, меня беспокоит собака, которую я все еще продолжаю считать как бы своей.

– Но вы ничего не можете сделать, – сказала Офелия. – Хотя, может быть... вы попросите отца разрешить вам взять ее назад...

– Это будет довольно трудно, – ответил граф. – Как это можно мотивировать? Может быть, следует сказать вашему отцу, что, по моему мнению, с ней плохо обращаются?

Офелия вскрикнула в неподдельном ужасе:

– Нет, нет! Пожалуйста... не делайте этого. Обещайте мне, что ничего не скажете отцу. Если она...

Она вдруг замолчала.

– Что вы собирались сказать о вашей мачехе? – спросил граф.

Офелия больше не смотрела на него, но он видел ее профиль и понимал, что она размышляет о том, что можно сказать, а что нельзя, и может ли она ему доверять.

Наконец она решилась.

– Вы не могли бы быть... настолько любезны, чтобы повидать мою мачеху? Вы могли бы зайти к ней? Вы могли бы обращаться с ней мило?

В том, как она произнесла это слово, было что-то такое, что граф посмотрел на нее с еще большим удивлением. Потом он спросил:

– А если я это сделаю, это заставит ее больше не бить Пирата?

Он сказал это наугад, но понял, что попал в точку – ресницы Офелии затрепетали, и слабый румянец появился на ее щеках.

Следуя какой-то интуиции, пробуждавшейся в нем всякий раз, когда дело касалось ее, чего он и сам не мог объяснить, он спросил: