Змеев столб
Шрифт:
Мария переглянулась с Хаимом: оба подумали об Иоганне и Констанции. Как же теперь им приходится, немцу и литовке?
Поезд тронулся и, понемногу набрав ход, перегнал подростков в теплых куртках поверх коричневых униформ, колонной марширующих по перрону.
– Дойчланд, Дойчланд юбер аллес! [38] – донесся сквозь стук колес нестройный, но уверенный старый гимн.
Мимо окна проплыл трепещущий на ветру флаг со свастикой, плакат на углу со знакомым изречением: «Любовь к чистоте – черта арийской нации», сгорбленный пожилой литовец в парусиновом фартуке… Он с остервенением подметал перрон
38
«Германия, Германия превыше всего» – начало германского гимна времен кайзера.
Глава 2
Удачная встреча
В Каунасе, столице контрастов – немыслимой роскоши одних и невероятной бедности других – мрачно цвела на полицейских корнях националистическая власть таутининков. Можно было выбрать город в Литве с более мягким политическим климатом, но Хаим не хотел бросать хорошую работу и к тому же надеялся на сближение с семьей. Конечно, не сразу, не на волне ситуации, а позже, когда матушка Гене под ненавязчивым напором сына и мужа сдаст свои бастионы. Благодаря связям и деньгам старого Ицхака семейная коалиция устроилась неплохо: открыли завод пиломатериалов, большой магазин и лавки, со временем планировали оборудовать мебельный цех.
Зная, что отец непременно начнет предлагать помощь, Хаим не стал сообщать ему о переезде. Начальство вошло в положение и дало неделю отпуска на обустройство. Остановились покуда в одной из гостиниц Старого города. Небольшой, обнятый рукавами двух рек, он, как и Старый город в Любеке, напоминал полуостров, да и архитектура вызывала в памяти Любек. Мария отметила, что улицы здесь прямее, чем в Старых городах Клайпеды и Вильно. Но времени любоваться памятниками зодчества и достопримечательностями не было – следовало поскорее найти жилье.
Ни одного объявления в газетах о сдаче квартир молодые Готлибы не обнаружили и решили начать поиск с Лайсвес-аллее.
Всю ночь падали снежные хлопья, а теперь выглянуло по-зимнему равнодушное солнце – белый покров не таял. Отчужденно сияющие солнечные диски, как начищенные стальные щиты, многократно отражались в анфиладе оконных стекол модных салонов, ресторанов и магазинов. Галантерея и мануфактура не особенно отличались от клайпедских. В витринах универмагов были выставлены мебель и дорогая посуда, над всякого рода швейным прикладом в плетеных сундучках застыли волны драпировочных тканей, занавесок, ламбрекенов, оцепенело улыбались гипсокартонные лица мелкоголовых, длинношеих манекенов в клубных костюмах и умопомрачительных вечерних платьях.
Марию поразило большое количество кинотеатров, книжных магазинов и мясное изобилие в гастрономах общества «Продовольствие», объявившего войну вегетарианству: за право красоваться на обеденных столах насмерть стояли дивизионы колбас, сосисок, сарделек, ветчин, шеренги копченых птичьих тушек и рать для первых-вторых блюд от филе до ребрышек. Хаим объяснил, что в Каунасе фирма владеет крупным мясокомбинатом.
Обойдя с десяток доходных домов, они грелись в каком-нибудь кафе и к третьему заходу удостоверились, что на аллее с красивым названием Лайсвес – Свобода – свободных квартир нет. В квартал богачей заглядывать не стали, но вскоре выяснилось, что и в бедных кварталах хозяева не сдают внаем даже комнат.
Немощеные окраины, насквозь пропахшие прокисшей капустой и гнилой картошкой, несмотря на милосердное покрытие снега, производили безотрадное впечатление. На тесных улочках скучились облезлые деревянные дома. По бокам
До гостиницы доехали, наняв извозчика, – Мария еле ноги передвигала от усталости.
– Не огорчайся, отыщем, – утешал Хаим подавленную жену. Сам он, не менее удрученный, вознамерился позвонить завтра старому Ицхаку, если ничем не смогут помочь местные коллеги.
Утром Хаим ушел в контору. Договорились встретиться в обед у кафе на Ратушной площади.
За час до намеченного часа Марии захотелось прогуляться поблизости, размять ноющие с вечера ноги. Шла и виновато думала, что слишком многого требует от жизни. Они с мужем всецело принадлежат друг другу, их созвучие – оберег от любых напастей, наносимых внешней средой. Разве этого мало?..
От размышлений Марию отвлек радостный оклик:
– Маша! Маша Митрохина!
С шумным смехом налетела на нее пышная дама в нарядной шубке и кокетливо сдвинутом набок берете. Мария едва узнала соученицу по «Пушкинке» Людмилу Обухову.
Они не особенно дружили в гимназии, но сейчас обрадовались встрече, обнялись и расцеловались, будто лучшие подруги.
– Маша, Машенька, – прослезилась Людмила, – смотрю и глазам не верю – ты идешь, и совсем не изменилась! А я вон как поправилась после рождения дочки… Вообще-то, я на почтамт тороплюсь, дел невпроворот, но раз с тобой повезло встретиться, дела подождут!
Она махнула рукой, снова рассмеялась, и нарядная полная дама будто стала прежней худенькой быстроглазой девчонкой, смешливой Милей.
Людмила потащила Марию к скамье и, пока смахивала с сиденья снег, вынимала из сумки и стелила газету, без умолку тараторила:
– Муж мой – инженер, недавно его отправили в Шауляй на новую фабрику, он там уже устроился и зовет меня с дочкой. Лелечка у нас прелесть, ты бы видела – бойкая, круглая, в кудряшках – вылитый Павел! Павел – это мой муж. Все знакомые от нашей Лелечки без ума! С соседкой ее оставила, няньку рассчитала уже. Жаль из Каунаса уезжать, я тут в Мариинском обществе состою, помогаю сестрам-мариинкам в приюте с малышами, в богадельне за стариками ухаживаю, когда время есть. Я раньше в Воскресенскую церковь ходила, а как Благовещенский Кафедральный собор построили, его стала посещать. Теперь к Шауляю придется привыкать, а что поделаешь, за милым хоть на край света!
Она хохотнула и хитро прищурила подведенные глаза:
– Я слыхала о твоей истории! В Каунас наша классная переехала, с директрисой не поладили из-за чего-то, уволилась из «Пушкинки». Вот она рассказала, как ты ее брата вокруг пальца обвела. Пообещала, мол, и бросила! А он с женой разойтись успел. Помню, ты называла его Железнодорожником…
– Я, Миля, никому ничего не обещала.
– А-а, не бери в голову! Что я, не знаю, как он тебя домогался? Все кругом знали. Неприятный мужчина. Вечно чем-то недовольный, лицо красное, оспяное, еще и женатый… Я бы от такого тоже хоть с кем сбежала куда глаза глядят! Одна только классная его любит – сама воспитывала, говорят, когда родители умерли. Он намного младше нашей старой девы, вместо сына ей, потому и околачивался все время в «Пушкинке»… Так вот, классная сказала, что твой соискатель сюда собирается, жена ему там, в Вильно, вроде бы претензии предъявляет, детей же двое.