Змееборец
Шрифт:
– Кстати, первой взорвалась демография, отрезвленная нация ответила всплеском рождаемости, – напомнил Варганов: ему не нравилась логика Копейкина.
– Что с того! Дракона не обскачешь! Некие чернокнижники сейчас же прибавили к середине восьмидесятых двадцать лет и получили долгосрочный прогноз на нынешние военные потрясения. Тех, кого не успели покосить в Чечне, сейчас настойчиво гонят за «пивком». Это дешевле и тише, чем устраивать еще одну локальную войну. Ладно, хватит о грустном, предлагаю тост – за СССР!
Варганов упрямо качнул головой.
– Да не за тот, – улыбнулся
– Я не знаю таких традиций.
– Ну как хочешь… Наш народ всегда пил и до сих пор не вымер, – проворчал Копейкин, но веко задергалось по давней привычке, когда он был вынужден лгать самому себе. – Просто пить надо в меру, в этом мудрость. Даже апостолы выпивкой не гнушались: «Вино веселит сердце человека!» Лучше, пожалуй, не скажешь! Мы и Гитлера одолели на спиртовой подпитке. В день по сто «наркомовских» грамм, и наш солдат просто размазал фашистскую гадину! Другой пример: в афганскую кампанию российскому солдату вменили трезвость. Водку, конечно, пили, но уже без куражу-с, а так, для дезинфекции. Итог: ту войну мы продули. В Чечне водки было слишком много, отсюда делай выводы…
– Обыкновенная алкогольная демагогия, – устало ответил Варганов. – От того наркомовского шкалика мы до сих пор не протрезвели. А что воевали дай бог, тут ты прав, только с водки ли? Давай сейчас стрельбы устроим: ты выпил, а я трезв, кто «десятку» выбьет? Так-то! Наш народ сознательно спаивали со времен первых Романовых. Все эти пивоварни, винокурни, шинки, кабачки, хоть и много их было, но до всеобщей доступности было далеко. Положение изменилось с изобретением дешевого хлебного пойла – водки, то есть только в двадцатом веке, при этом простой русский крестьянин, а таких было большинство, почитал трезвость за честь.
– А как же свадьбы, похороны? Ведь ты же деревенский мужик, Варганов!
– Да тебе эти чарки, что у нас в Волине на свадьбах пили, наперстком показались бы, а жених с невестой вообще хмельное за плечо выплескивали. Мужик при жене или при любой другой женщине так и вовсе не пил: мол, не в обычае. Только кто об этом нынче помнит и знает, даже ты, моя совесть, за рюмку агитируешь!
– В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата, – с чувством произнес Копейкин. – Ну, глотни хоть чуть-чуть – и хозяина уважишь, и стресс снимешь, расслабишься.
– Для меня, непьющего, твоя рюмка и есть стресс, – признался Варганов.
– А я когда выпью, мне хорошо, хорошо – и все тут! А наутро хватаю косу или топор, работаю и песни ору. Силища так и прет! Она же, чертяка, калорийнее сала.
– Силища-то поначалу, может, и прет, только мозги от спирта быстро каменеют, консервируются, как в банке у патологоанатома. Одни задние бугры работают, те, что ближе к хвосту и к паху, но и то ненадолго, а лоб-то уже отключен.
– Да кому он нужен, мой лоб? Я свое оттрубил! – грустно заметил Копейкин. – Жаль память на прощание не подтер – прозябал бы сейчас в своем деревенском идиотизме.
– Видел я в детстве одну икону, – дрогнув голосом, сказал Варганов. –
– Есть такая икона, – нехорошо усмехаясь, сказал Копейкин. – Свят Егорий во бою колет змея в жопию. Только я свое копье за копейку продал. Ничё, мы еще повоюем! – Копейкин размашисто плесканул еще водки, опрокинул в темную воронку рта и пригрозил кому-то, затаившемуся в вечерних кустах: – Нет копья, говоришь? Возьмем дрын от забора! А, каково?
Варганов даже не улыбнулся, а Копейкин громко захрустел малосольным огурцом и подлил еще водки.
– Ладно, босоногий Минин, я пошутил, – сказал он, глядя в круглое зеркальце. – Пить брошу, на хрен эта отрава, когда впереди такие дела! Ты же знаешь, я за дело умереть готов!
– Не погибать за дело, жить – за дело, – поправил Варганов.
Водку Копейкин выплеснул в помойное ведро и бутылку со стола убрал. Вместо водки со вздохом налил кваску, и старые друзья примирились.
После жаркой баньки Копейкин принес гармонь, с видом знатока перебрал лады и потешил гостя частушками.
До поздней ночи Копейкин и Варганов, обрядившись в белые рубахи, сидели на вкопанной лавочке с видом на далекое озеро. Варганов затягивал негромкую песню, и Копейкин подхватывал тонким, трепещущим голосом, как если бы в ту минуту они прощально и навсегда роднились душами, а Варганов вдруг подумал, что такая ночь с заозерным эхом и редкими слезящимися звездочками над головой уже никогда не повторится в его жизни, но это пронзительное чувство не огорчило и не испугало Варганова. С легкой душой и воспарившим от банной благодати телом он был готов к любому повороту своей мужественной судьбы.
– Свой почтовый ящик проверяй почаще, – попросил Варганов, – пришлю «превед» – дуй на помощь, а если не пришлю – все равно дуй.
– У меня и ящика-то никакого нет, одно сарафанное радио, – удивился Копейкин. – А, ты про «копм», что ли? – Он почесал загривок. – Ладно, подежурю…
– И водки ни-ни, а то будет, как в сказке про Чудо Юдово, – проворчал Варганов, – бросил Иванушка перчатку, избушка зашаталась да по бревнышкам раскатилась, а братья спят-почивают – видно, с вечера сильно гульнули. Эх, Рассея, когда ж ты проснешься-то? На всякий случай вот мой пароль и Варькин: наши дни рождения. – Полковник протянул листок из блокнота. – Заглядывай каждый день, и если что со мной… защити дочь!
Полукровка
Около полуночи Лилит остановила машину на улице Ивана Полоза, рядом с мастерской Эфира. После удачного уличного спектакля и сеанса в аквапарке горе-художник Эфир Шишкин решился-таки пригласить свою новую знакомую в «студию». Лилит согласилась сразу, эта странная девушка была начисто лишена расчетливого кокетства или иных простительных женских слабостей. Выходя из машины, она зачем-то прихватила миниатюрный чемоданчик-кофр, похожий на раздутую серебристую косметичку. Саквояж оказался довольно тяжелым. Эфир попробовал помочь, но Лилит не позволила.