Зигзаг
Шрифт:
Элиса заказала кока-колу без сахара, весело поглядывая, как Мальдонадо достает из рюкзака бумаги.
— Снова вопросики? — шутливо спросила она.
— Да. Ты не хочешь? — Она поспешила ответить, что хочет, потому что почувствовала по тону, что говорит он серьезно. — Я знаю, что это нудная канитель, — сказал он, извиняясь, — но ничего не поделаешь, такова моя работа. Большущее спасибо тебе, что ты меня выручаешь… Хорошая журналистика получается из терпеливо собранной информации, — добавил он с удивившим ее оскорбленным достоинством.
— Да, конечно, прости… — Ляпнула что-то не то,подумала она. Но при виде почти что застенчивой улыбки
— Да нет, это ты меня прости. Я немного на нервах, потому что семестр заканчивается и нужно как можно скорее сдать репортаж.
— Ну, давай, — сказала она, — не будем терять времени: спрашивай что хочешь. Расскажу все как на духу.
Однако сразу разговор гладко не пошел. Он механически задавал ей вопросы про то, как она любит отдыхать, а она отвечала напряженно, точно была на устном экзамене. Элиса поняла: оба они недовольны, что начали встречу так непохоже на прошлый вечер. Тогда Мальдонадо спросил, каким видом спорта она занимается, и все изменилось. Элиса сказала, что занимается всем, чем только может, и это было правдой: в ее распорядок дня входили фитнес, плавание, аэробика… Мальдонадо в изумлении уставился на нее:
— Теперь понятно, откуда у тебя такие физические данные, — заметил он.
— Какие «такие»? — улыбнулась она.
— Твои физические данные идеально подходят физичке.
— Какой плоский и неоригинальный каламбур.
— Ты просто вынудила меня это сказать.
Потом они заговорили о ее детстве. Она рассказала, что росла в одиночестве, и все развлечения и игры зависели только от ее воображения. Других вариантов не было, потому что ее родители не хотели иметь больше детей, были заняты скорее собственными делами и не обращали на нее внимания. Отец («его звали как тебя, Хавьером») стал физиком во времена «еще похуже», чем сейчас. В воспоминаниях Элисы он остался мягким человеком с густой темной бородой, и все. Часть жизни он провел в Англии и Соединенных Штатах, исследуя слабое взаимодействие, модную в семидесятые годы тему теоретической физики: силу, вызывающую распад некоторых атомов.
— Он долгое время изучал явление, известное под названием «нарушение СР-симметрии каоном»… Пожалуйста, не смотри на меня так… — Элиса засмеялась.
— Нет-нет, — возразил Мальдонадо. — Я слушаю и записываю.
— Каон, как слышится, так и пишется, — уточнила Элиса, видя, как рука Мальдонадо повисла над страницей.
Ей было все интереснее. К сожалению, пришлось рассказывать и о матери, Марте Моранде — зрелой, привлекательной, магнетической женщине, хозяйке и директоре салона «Пиккарда» [3] : «В «Пиккарде» ты откроешь для себя свою красоту».
3
Итальянское женское имя, которое фонетически ассоциируется с испанским словом «p'icara», означающим «проказница». — Примеч. пер.
Говорить о матери и получать от этого какое-то минимальное удовольствие было сложно.
— Она из семьи, где привыкли к деньгам и к путешествиям. Клянусь, я до сих пор спрашиваю себя: что мой отец мог найти в таком создании… В общем, я уверена, что он… Что мой отец не оставил бы меня одну, если б мать была другой. Она всегда говорила, что должна наслаждаться жизнью, что она не может жить взаперти только потому, что вышла замуж за какого-то умника. Так она его называла. Иногда она говорила это при мне. «Сегодня приезжает умник», — так и объявляла. — Мальдонадо перестал писать. Он
Ей было холодно. Она потерла обнаженные руки. Хотя, с другой стороны, это был просто холод, а не настоящая душевная боль. Хорошо, что она об этом с кем-то говорит. Кому бы она могла рассказать об этом раньше?
— Теперь я опять живу с матерью, — добавила она. — Но у каждой в доме своя территория, и мы стараемся не пересекать границу чужих владений.
Мальдонадо рисовал на бумаге круги. Элиса почувствовала, что напряженность вот-вот вернется. Она решила сменить тон:
— Но ты не думай, то время, когда я была одна в Мадриде, пошло мне на пользу: я смогла получше узнать моего деда, а он был самым лучшим человеком в мире. Когда-то он был учителем, и ему очень нравилась история. Он частенько рассказывал мне что-нибудь про древние цивилизации и показывал иллюстрации в книжках…
Мальдонадо снова оживился и начал делать заметки.
— Значит, тебе нравится история? — спросил он.
— Очень, благодаря моему деду. Хотя я мало ее знаю.
— Какой у тебя любимый исторический период?
— Не знаю… — Элиса задумалась. — Меня поражают древние цивилизации: египтяне, греки, римляне… Деду очень нравился имперский Рим… Как начнешь думать про тех людей, что оставили столько следов, а потом навсегда исчезли…
— И что?
— Не знаю. Меня это затягивает.
— Затягивает прошлое?
— А кого нет? Это… как что-то, что мы навсегда потеряли, разве нет?
— Кстати, — заметил Мальдонадо так, словно забыл спросить об этом раньше, — мы еще не говорили о твоих религиозных убеждениях… Ты веришь в Бога?
— Нет. Я уже говорила тебе, что моя семья по отцовской линии — очень набожные католики, но мой дед был достаточно мудр, чтобы не давить на меня: он просто передал мне свои ценности. Я никогда не верила в Бога, даже в детстве. А теперь… это прозвучит странно, но я считаю себя скорее христианкой, чем верующей… Я верю в помощь другим, в самопожертвование, в свободу, почти во все, что проповедовал Иисус, но не в Бога.
— Почему это должно звучать странно?
— По-моему, это странно, нет?
— Ты не веришь, что Иисус Христос был сыном Божьим?
— Совершенно не верю. Я же говорю, что не верю в Бога. Верю, что Иисус Христос был очень добрым и очень смелым человеком, который сумел передать другим свои ценности…
— Как твой дед.
— Да. Но моему деду повезло больше. Иисуса за его идеи убили. Вот в это я верю: в смерть за свои идеи.
Мальдонадо записывал. Она вдруг подумала, что за такими конкретными вопросами стояла какая-то личная причина, никак не связанная с опросником. Она была готова сказать ему о своей догадке, но увидела, что он прячет ручку.