Жюльетта. Том I
Шрифт:
– Разумеется, – отвечал Клод, – как только захотите испытать незабываемые плотские утехи, приходите прямо к нам, и мы примем вас как королев.
Затем Клервиль поинтересовалась, можно ли устроить оргию, которую она имеет в виду, в стенах монастыря.
– Это самое лучшее место, – заверил кармелит, – и там можно делать все, что вашей душе угодно.
– Тогда, дорогой мой, – сказала Клервиль, – чтобы не оставалось никаких сомнений, я прошу тебя прямо сейчас пойти и поговорить с настоятелем; объясни ему суть дела, а мы подождем тебя здесь.
Как только монах ушел, Клервиль повернулась ко мне, и я заметила блудливый огонек в ее глазах.
– Жюльетта, – сказала она, – не удивляйся моим словам: этот монах доставил мне большое удовольствие, настолько сильное, что я начинаю подумывать о его смерти…
– Что я слышу! Не успела высохнуть его сперма, а вы уже замышляете
– Презрение и ненависть к мужчинам после того, как они меня удовлетворили, находятся в прямой зависимости от полученного мною удовольствия, а я, признаться, давно не кончала с таким восторгом. Следовательно, он должен умереть. У меня есть две возможности: поссорить его с настоятелем, для чего достаточно лишь намекнуть старику на то, что очень рискованно с его стороны держать при себе такого типа, как Клод, который может разболтать тайны монастыря любому встречному и поперечному. Но в этом случае он будет навсегда для меня потерян, а ведь я имею кое-какие виды на его божественный инструмент…
– Я вас что-то не совсем понимаю: то вы приговариваете его к смерти, то мечтаете о его члене.
– Не вижу здесь никакого противоречия: давай пригласим его в твое поместье, а об остальном можешь не беспокоиться… Разве могу я забыть эту колотушку, что болтается у него между ног!
Она отказалась объяснить свой план, и в ожидании монаха мы решили осмотреть его жилище.
Мы обнаружили много непристойных гравюр и литературы скабрезного содержания: во-первых, это был «Привратник из Шартре» [95] – произведение скорее похабное, нежели навеянное духом истинного либертинажа; если верить слухам, автор отрекся от него на смертном одре. Это я считаю глупостью несусветной: человек, способный в какой-то момент раскаяться в том, что он сказал или написал когда-то раньше, есть не что иное, как круглый идиот, от которого в памяти потомства не должно остаться даже имени.
95
Иногда клеветники приписывают это произведение перу Ретифа де ля Бретрна. (Прим. автора)
Второй книгой была «Дамская академия» – хорошо задуманная, но дурно исполненная вещь, написанная, без сомнения, человеком с трусливым сердцем, который, очевидно, чувствовал истину, но побоялся высказать ее; кроме того, эта книга напичкана сверх всякой меры нудными разговорами.
Еще мы нашли «Воспитание Лауры» – также совершенно неудачное произведение из-за того, что на каждой странице встречаются пустые, не относящиеся к делу рассуждения. Если бы автор вывел прямо на сцену убийцу своей жены, вместо того, чтобы держать его где-то на задворках, и вразумительно рассказал бы об инцесте, на который он намекает, но не идет дальше этих намеков, если бы он увеличил количество эпизодов разврата, показал бы воочию те жестокие утехи, о которых упоминает вскользь, как будто стыдясь этого, в своем предисловии, тогда эта книга, написанная с несомненным талантом и с удивительной силой воображения, стала бы настоящим маленьким шедевром; но, увы, автор оказался трусом, а трусы всегда приводят меня в отчаяние и выводят из терпения – уж лучше бы они предлагали читателю только голые мысли и идеи и не пытались разжевывать их.
Мы нашли также «Терезу-философа» – прелестную вещицу, вышедшую из-под пера маркиза д'Аржанса [96] , единственного автора, владеющего секретами этого жанра, хотя он и не реализовал свои возможности в полной мере; зато он стал единственным, кто достиг хороших результатов в изображении похоти и богохульства. И эти результаты, представленные на скорую руку на суд публики в той форме, в какой это задумал автор, дают нам представление о том, что такое бессмертная книга.
96
Гравюры к ней сделал знаменитый Кайлюс (Caylus). (Прим. автора)
Все остальные найденные нами книжонки являли собой образчики тех удручающих и куцых памфлетов, какие встречаются в дешевых тавернах или публичных домах и обнаруживают скудость ума сочинителей – балаганных шутов, подстегиваемых голодом и ведомых шершавой рукой дешевой музы бурлеска. Похоть – дитя роскоши, изобилия и превосходства, и рассуждать о ней могут лишь люди, имеющие определенные для этого условия, те, к кому Природа благоволила с самого рождения, кто обладает богатством, позволявшим им испытать те самые ощущения, которые
97
Ничем, даже законодателем. Убедительнейшим доказательством непонимания и глупости, с какими во Франции судили о 1789 годе, является смешной энтузиазм, отличавший этого ничтожного шпиона-монархиста. А кем нынче считают эту недостойную и в высшей степени неумную личность? Ее считают подлецом, предателем и мошенником. (Прим. автора)
Продолжая рыться в вещах Клода, мы нашли искусственные члены, девятихвостые плетки и прочие предметы, по которым могли судить о том, что монах был неплохо знаком с практикой либертинажа. В этот момент вернулся он сам.
– Я получил официальное согласие настоятеля, и вы можете приходить в любое время.
– Мы не замедлим сделать это, друг мой, – сказала я. – После этого развлечения с одним членом ордена мы заранее предвкушаем, что будет, когда соберутся остальные; надеюсь, не стоит говорить тебе, что у нас обеих просто бешеные вагины, и ты сам убедился, на что они способны, если приласкать их как следует. А теперь, милый Клод, я приглашаю тебя нанести нам визит: мы с подругой будем рады принять тебя в уютном сельском гнездышке, куда намерены выехать дня через три. Так ты приедешь? Мы весело проведем время. А покамест советуем тебе хорошенько отдохнуть, чтобы ты не разочаровал нас.
Воспользовавшись возможностью, мы решили сами поговорить с настоятелем. Он оказался красивым благообразным мужчиной лет шестидесяти и приветствовал нас с исключительной сердечностью.
– Уважаемые дамы, мы будем счастливы оказать вам прием, – заявил он, – вас с нетерпением будут ожидать тридцать монахов, достойных участвовать в оргии; я обещаю вам мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, оснащенных не хуже, чем Клод, и обладающих силой, которую предполагает наше призвание, и смею думать, они оправдают ваши самые смелые надежды. Что же касается секретности, у вас нет никаких оснований для беспокойства, которые могут иметь место в светском обществе. Кажется, вы интересуетесь богохульствами? Ну что ж, мы прекрасно разбираемся в таких вещах, поэтому предоставьте это нам. Глупцы полагают, будто монахи ни на что не пригодны, и мы намерены доказать вам, глубокоуважаемые дамы, что кармелиты, по крайней мере, хороши в плотских утехах.
Столь прямые речи вместе с недавним приключением сняли у нас последние сомнения касательно предстоящего визита, и мы уведомили досточтимых анахоретов, что непременно воспользуемся их гостеприимством и прихватим с собой парочку хорошеньких девиц, которые помогут нам развлекаться; однако, добавили мы, к нашей крайней досаде у нас есть спешные дела, которые никак не позволят нам прибыть ранее Пасхи.
Наши хозяева согласились с этой датой, и когда мы ушли, Клервиль заметила мне, что это – самое лучшее время для нечестивых дел.
– Мне наплевать на то, что думают другие, я собираюсь получить удовольствие от осквернения этой самой священной мистерии христианства именно в это время года, на которое выпадает один из самых великих христианских праздников.
От Пасхи нас отделял целый месяц, и этот период был отмечен двумя очень важными событиями. Мне кажется, уместнее будет рассказать о них именно сейчас, прежде чем перейти к тому, что случилось в кармелитском монастыре.
Первым из этих событий была трагическая смерть Клода; бедняга явился в поместье в назначенный день; со мной была Клервиль; мы провели его в роскошные апартаменты, и он чувствовал себя на седьмом небе, а когда эрекция его достигла предела, моя жестокая подруга дала пятерым служанкам условленный знак, те мигом навалились на монаха, связали его и острой бритвой отсекли его бесценное сокровище по самый корень; позже обрубок передали опытному хирургу, так Клервиль стала обладательницей самого оригинального и, смею думать, самого большого искусственного члена. Клод ушел из этого мира в ужасных муках, на его агонию было страшно смотреть: это жуткое зрелище подогревало похоть Клервиль, и пока она им любовалась, я и еще трое служанок ласкали ее тело в двух шагах от умирающего.