Журналюга

Левашов Виктор Владимирович

— Сашу Костычева Попов уволил.

— За что? Опять закирял?

— Да нет, пришел слегка поддатый. Попов унюхал, сразу — приказ. Стас Шинкарев уволился.

— Когда?

— На следующий день после того как ты улетел в Тюмень.

— Со скандалом?

— Нет. Часа два сидел у Попова. Попов даже вышел его проводить. Сказал: «Стас, заглядывай, всегда рад тебя видеть».

— Ну, уволился. И что?

— Прилетал Кольцов.

— Знаю.

— Он купил типографию в Красногорске. Тоже знаешь?

— Нет. Знаю, что собирался.

— Купил,

сейчас его юристы заканчивают оформление сделки.

— Чем это плохо? Будем печатать «Курьер» практически бесплатно.

— Другое плохо, Володя. Выдавливают нас из «Курьера». Вчера Попов предложил мне подать заявление по собственному желанию. И передать все дела его человеку. Ну, понимаешь, какие дела. Все завязки и рептильный фонд.

— Что ты ему ответил?

— А что я мог ему ответить? Ответил, что у меня нет никакого собственного желания уходить из «Курьера». Он сказал: не хотите уйти по-хорошему, уйдете по-плохому. Признайся: ты продал свой пакет акций «Курьера»? Только честно, Володя. Мы свои люди, я пойму.

— Савик, если я соберусь продать свой пакет, ты будешь первым, кто об этом узнает.

— Значит, не продал? Тогда в чем же дело? Попов чувствует себя полным хозяином положения. Почему?

— Кольцов купил у московских властей контрольный пакет наших акций. И, похоже, передал их Попову в доверительное управление.

— Это финиш, — сокрушенно заключил Броверман. — Все, финиш. Загнется «Курьер». Жалко. До слез жалко.

— Какие проблемы? — холодно удивился Лозовский. — Для тебя это бизнес. Займешься другим бизнесом. «Курьер» загнется? Ну, туда ему и дорога.

— Не думай обо мне хуже, чем я есть. Ты плохо сказал о «Курьере». Я понимаю, в редакции разброд, многие смотрят в рот Попову, тебе обидно. Не нужно обижаться, старина. Они люди. Все мы люди. И живем не как хотим, а как получается. Сентиментальным я стал. Старею. Но честно тебе скажу: мы с тобой сделали «Курьер», и это было лучшее в моей жизни. Ну так что, подавать мне заявление по собственному?

— Не спеши.

— Думаешь, можно что-нибудь сделать? — оживился Броверман.

— Попробуем. А получится или нет — это уж как повезет.

Добравшись наконец до загона, Лозовский повесил в шкаф дубленку и уселся в свое кресло.

— Прочитали? — спросил он, кивнув на телеграмму из Тюменского УВД и ксерокопию очерка Степанова, лежавшие на столе Регины.

— Да, — сказала она. — Прочитали.

— Мысли появились?

— Примерно две, — ответил Тюрин. — И обе плохие.

— Что ж, давайте подобьем бабки.

Дверь загона открылась, на пороге возникла Милена Броневая.

— Хай, коллеги! — весело поздоровалась она. — Лозовский, ты хотел сказать мне что-то приятное. Я просто умираю от любопытства!

VI

Лозовский привык видеть Милену Броневую в черной коже, в ковбойских сапожках, которым явно не хватало

шпор, и с сумкой вроде кавалерийского седла. Его даже тянуло иногда выглянуть в окно и посмотреть, где привязан ее конь.

Сегодня она была неузнаваема. Серо-жемчужного цвета элегантный костюмчик делового покроя с узкой юбкой длины вполне целомудренной, но все же позволяющей оценить стройность ножек. Белоснежное жабо, из пены которого прорастала длинная шея и маленькая головка с туго стянутыми узлом на затылке черными, мелко вьющимися волосами. Строгий макияж, никаких фенечек, даже перстней на ее руках стало меньше. Под мышкой — плоская сумочка из белой кожи со стильным золотым лейблом «Монблан».

— Милена, нет слов! — искренне восхитился Лозовский. — Ты прямо бизнес-леди!

— А я и есть бизнес-леди, — не без некоторого самодовольства подтвердила Милена. — Куратор культурных программ в пресс-службе очень нехилой фирмы.

— Какой?

— Не скажу. Узнаешь, когда я буду давать вам рекламу. Если буду.

Она с царственным видом опустилась в услужливо придвинутое Лозовским кресло, выложила из сумочки пачку сигарет и узкую золотую зажигалку и небрежным жестом подсунула по столу зажигалку к Лозовскому, давая ему возможность проявить галантность.

Лозовский с готовностью проявил галантность. Милена прикурила и свободно расположилась в кресле, положив ногу на ногу и покачивая белой туфелькой на кончиках пальцев.

— Кофе? — подключился к обслуживанию гостьи Тюрин.

— Не откажусь. Коллеги, а вы, оказывается, можете быть любезными. Это для меня приятная неожиданность.

— Мы всегда любезны, — запротестовал Лозовский. — Скажи, Петрович?

— Всегда, — сказал Тюрин. — Кроме как иногда.

— Но умело это скрывали.

Лозовский сокрушенно развел руками:

— Но ведь жизнь-то какая, Милена! Только успевай поворачиваться!

Регина презрительно фыркнула, извлекла из компьютера дискету и вышла, бросив с порога:

— Я в рирайте.

— Лозовский, почему ты не следишь за внешним видом своих сотрудников? — спросила Милена.

— Я плохо одет? — озадачился Тюрин. — Почему? Костюм? Галстук? Что не так?

— Петрович, я не про вас. С вами все давно ясно. Даже пиджак от Гуччи будет сидеть на вас, как китель. Я про Региночку. Эти рюшечки, юбки до пят. Так одевались в позапрошлом веке. У нее что, ноги кривые?

— Не знаю, какие у нее ноги, — не без труда сдерживаясь, ответил Лозовский. — Это меня не колышет. Меня колышет ее голова. А голова у нее в полном порядке.

— Ну, не знаю, не знаю. Насчет прически я тоже подумала бы. Рыжеватенькая. Ни то, ни се. Уж рыжая, так рыжая. Даже медно-рыжая. Это было бы самое то.

— Может, ты сама дашь ей пару советов насчет того, как ей одеваться и насчет цвета волос?

— Да? — изумилась Милена. — Сказать тебе, куда она меня пошлет?

— Далеко, — признал Лозовский.