Журбины
Шрифт:
Поначалу он взялся за дело горячо: в клубе работали кружки, устраивались интересные лекции. Вениамин Семенович нажимал на все педали, — поговаривали о том, что заводу будет разрешено отметить семьдесят пять лет существования, а это значило, что последует награждение орденами. Орден был очень нужен Вениамину Семеновичу: во время войны он его не заслужил. Но юбилей прошел, орденами наградили кого угодно — всяких клепальщиков и слесарей, даже уборщиц и вахтеров, — только не Вениамина Семеновича.
Вениамин Семенович обиделся, и работа у него пошла так
Его не первый раз вызывали в завком, не первый раз требовали улучшить работу. Он держался всегда независимо, потому что привык к бродячей цыганской жизни, втянулся в нее, она его нисколько не страшила. Ну что ему могут сделать? Уволят? Советский Союз велик. Клубов, газет, театров, лекториев в нем тысячи и тысячи — не пропадет Вениамин Семенович, найдет себе место, и не такое — получше, где его оценят, в конце концов поймут. Почести, почести! — они дороже всяких денег. Сам бы рад платить деньги за них, да и денег нет, жалеют, скряги, лишнюю тысячу… А чего-то требуют.
— Снимайте с заведования, — сказал он. — Берите семнадцатого.
— Так и сделаем, — спокойно ответил Жуков. — Займитесь кружками.
— Поздно мне быть кружковцем. Через год собираюсь сорокалетний юбилей справлять.
— Товарищ Жуков правильно говорит, — сказал Горбунов. — Где шестнадцать, там пусть будет и семнадцать. Не выходит ничего у Вениамина Семеновича.
— Кое-что выходит! — вымолвил «король» гребных валов дядя Миша Тарасов. Он сидел рядом с Василием Матвеевичем. — Жену взял в два раза моложе себя. Боевой, знать, где не надо.
— Это мое личное дело. — Вениамин Семенович посмотрел на Тарасова надменно и так холодно, будто хотел его заморозить. — Прошу личную жизнь не затрагивать. Надеюсь, она не подконтрольна завкому.
— Завкому нет, а общественному мнению — да, — сказал Жуков.
Горбунов видел, что все относятся к Вениамину Семеновичу с явной неприязнью, и сам чувствовал в себе эту неприязнь. Дай ей волю, от Вениамина Семеновича только пух да перья полетят, и о цели заседания никто не вспомнит. Чтобы этого не случилось, он поспешил спросить:
— Какие же будут предложения? Заведующего снять, а дальше что?
— Нового поставить.
— Кого?
— Я так думаю… — Тарасов поднялся, огладил усы, кашлянул. — Бьемся, бьемся — толку нет, кого только не нанимали. Предлагаю взять хорошего производственника… Ну, конечно, еще и такого, чтоб он был и хорошим общественником… Да и сказать ему: «Вот, брат, тебе задание от всего заводского коллектива. Двигай!» Знаю такого человека….
— Разрешите, — попросил слова Вениамин Семенович и, не дожидаясь разрешения, продолжал: — Мое мнение для завкома, может быть, ничто. Но не могу промолчать, когда предлагают подобные нелепости. Всякая культурная работа имеет специфические особенности, тем более — работа клубная. Придет не знающий этих особенностей человек… Что получится, товарищи? Кустарщина, отсебятина, чепуха.
— Головы нам дурите
— Они есть, конечно, дядя Миша, — сказал Жуков. — Тому товарищу, кого мы поставим, с ними посчитаться придется. Пусть поучится. Кого же вы предлагаете?
— Его! — Тарасов указал рукой на Василия Матвеевича. — Василия Журбина.
— Что?! — Василия Матвеевича подняло со стула будто пружиной. — Прошу поаккуратней предложения вносить. Шутки шутишь, а люди всерьез примут.
— А я всерьез и предлагаю. Тебе, как никому другому, быть в клубе. И производственник, и общественник, и университет по марксизму-ленинизму посещаешь…
— Сам, сам иди, если такое рвение имеешь! — еще яростней запротестовал Василий Матвеевич.
Вениамин Семенович засмеялся.
— Нелегкое, оказывается, дело клубом заведовать, — сказал он.
— А что, Василий Матвеевич, — заговорил Горбунов. — Берись-ка, не трусь. Поможем. Человек ты — дай боже — с характером, напористый… Правление клуба выберем новое. А то Вениамин Семенович совсем его размагнитил: сам, дескать, да сам. Они и успокоились.
— Работал, работал… — Василий Матвеевич, потрясенный предложением Тарасова, не слышал того, что говорил Горбунов. — Нет, — сказал он, — не пойду! Что вздумали?
Жуков предложил отложить решение о новом заведующем клубом на недельку, — пусть каждый подумает о возможной кандидатуре.
В эту неделю он разговаривал с Василием Матвеевичем чуть ли не ежедневно. Василий Матвеевич стоял на своем. Нет и нет.
На помощь мужу поднялась и жена — Марья Гавриловна. Она пришла к Горбунову, приблизилась вплотную к столу, злая, взвинченная.
— Это что же такое! — заговорила, почти закричала, перегибаясь через календари и чернильницы. — Рабочего человека, мастера — в служащие! Я в Москву, Сталину писать буду. Где такие права — людьми кидаться?
— Никто не кидается. Повышение хотим ему дать.
— Провалились бы вы с вашим повышением! С девками да с парнями старику велят прыгать. Срам на седую голову! Вся семья — на заводе, он — на танцульках да на экскурсиях… на утренниках. Не поедет Василий, слышишь, Петрович, не пойдет!
Марья Гавриловна побывала у Жукова, у директора, на всех накричала: не позволит рабочего человека позорить — и все тут. Дед Матвей, увидев ее такой разъяренной, немало удивился: «Марья-то, Марья за рабочую честь, что лев, кидается. Вот Василий научил бабу понимать, что такое рабочая честь!»
Положение изменилось внезапно. Изменилось оно именно в тот момент, когда Жуков уже совсем было решил отступиться от Василия Матвеевича. В заключение одного из разговоров он сказал ему:
— Что ж, силой вас в клуб не потащим, товарищ Журбин. Ответственности боитесь, киваете на соседа.
Василий Матвеевич насупился, его уязвили слова парторга, обидели, оскорбили.
— Я? Боюсь? — проговорил он медленно и грозно. — На соседа киваю? Нет у нас этого! Пойду, провались он, чертов клуб, со всеми потрохами!